Создание человека - Кеннет Уокер
С самого начала мне было ясно, что мадам Успенская безмерно восхищалась своим бывшим учителем Гурджиевым. Описывая вещи, она пользовалась тем же колоритным и драматичным языком, каким, по рассказам, пользовался и он. Я помню её описание самого претенциозного достояния в нас самих — наших «личностей», которые мы носим с собой и которые столь бережно защищаем от всякого урона и критики. Мадам уподобляла нас поварам, несущим на подносах пироги с горячим воздухом. Мы с гордостью выставляли эти пироги напоказ перед всеми в надежде, что ими по достоинству восхитятся и признают их шедеврами кулинарного искусства. Но эти наполненные горячим воздухом изделия приходилось очень бережно защищать от повреждений, ибо корочка у них была чрезвычайно тонкой, а внутри не было ничего, кроме пустоты. «Почему вы так заботитесь о вещах столь претенциозных и искусственных, как эти? — спрашивала она. — Мадам ни в малейшей степени не заинтересована в том, что вы ей выставляете напоказ. Её интересует только более реальная часть вас, та часть вас, у которой есть желание расти».
Я до сих пор могу живо воскресить в памяти картину сцены воскресным днем в гостиной дома в Хейзе. Какая это была поразительная сцена, и как были бы ошеломлены мои друзья с Харли-стрит, окажись они там! Что бы они вообще во всем этом поняли? Здесь собралось немало, казалось бы, разумных людей, сидевших у ног женщины, которая только и делала, что оскорбляла их. И все же мужчины и женщины, которых она поносила, все утро, а также в первой половине дня работали на эту самую женщину — либо в ее доме, либо в ее саду, либо на ее полях. Одного из этих добровольных помощников она только что назвала «куском мертвого мяса, почти начисто лишенным ума». Другому она также напомнила, что дом в Хейзе — это не загородный клуб, построенный исключительно для их личного увеселения. Загородный клуб! Существовал ли когда-либо загородный клуб или клуб какого бы то ни было иного рода, действовавший на столь странных началах, как дом в Литтл-Гаддесдене? Что поняли бы мои коллеги по профессии с Харли-стрит в столь своеобразных отношениях, какие существовали между этой пожилой русской дамой и гостями, сидевшими буквально у ее ног? Они бы ровным счетом ничего в этом не поняли. То, что происходило в гостиной в Хейзе, было уникальным, ибо шло совершенно вразрез с направлением всего в обычной жизни. Как однажды заметил господин Успенский на встрече в Уорик-Гарденс, работа над собой шла в направлении, противоположном направлению сил, струящихся вниз по Лучу творения. Мы пытались противостоять многим из наших собственных механизмов, пробудиться ото сна и стать человеческими существами, вместо того чтобы оставаться — какими мы родились — человеческими машинами.
«Было ли это великое предприятие, в которое мы ввязались, быть может, несколько донкихотским? — спрашивал я себя порой. — Сражались ли мы с ветряными мельницами, подобно заколдованному Дон Кихоту, или же занимались здравым делом?» Время от времени я оглядывал комнату, и этот взгляд на моих товарищей был, в целом, обнадеживающим. До сих пор мы не слишком многого достигли своими беспорядочными усилиями идти против собственных механизмов, но люди, сидевшие в этой комнате, казались мне более подлинными людьми, чем те, кого я мог бы встретить где-либо еще в воскресный день. У них была цель и направление, в котором они изо всех сил старались двигаться, и, как сказал Успенский на одной из самых первых встреч, важно иметь цель и упорно трудиться ради ее достижения.
Как можно было определить нашу цель? Лучше всего ее можно было сформулировать так: мы пытались сделать более искусственные части самих себя — наши Личности — более пассивными, чтобы более реальные части самих себя — наши Сущности — получили больше возможностей для роста. Наша цель была противоположна цели подавляющего большинства людей. Кинозвезды и актеры, да и вообще большинство людей, придавали огромное значение той части себя, которую мы в Хейзе старались сделать менее активной. Большинство людей намеренно взращивали свои «Личности» и благодаря этому приобретали много денег и популярности, ибо мир был очень высокого мнения о «Личностях».
В летние месяцы мы в Хейзе часто принимали пищу на открытом воздухе, сидя на склонах небольшого естественного амфитеатра в большом саду. Склоны этого амфитеатра были оборудованы несколькими ярусами деревянных скамей, и в хорошую погоду мы сидели на этих досках с жестяными тарелками на коленях, напоминая школьников на крайне неудобной летней загородной прогулке. На ровной площадке далеко под нами стояли четыре небольших столика и примерно полдюжины стульев. Один из этих столиков предназначался для мадам Успенской, а остальные три были отведены для гостей. Нешуточным испытанием было то, чему предстояло подвергнуться гостям, приезжавшим из Лондона, — испытанием трапезы там, внизу, перед глазами у всех нас. Если они хоть что-то знали о порядках в Хейзе и о целях этих порядков — а они нередко знали, — им было известно, что каждое действие, каждая перемена в выражении лица и даже то, как они едят, будут тщательно подмечены мадам.
Ее наблюдения давали ей превосходный материал для ее замечаний, и для тех, за кем она наблюдала, было бы совершенно бесполезно пытаться ввести ее в заблуждение, принимая внешнюю манеру держаться и выражение лица людей, находящихся в хорошем внутреннем состоянии. Ее никогда не обманывало ничто напускное. Во время моих первых приездов в Хейз я пытался делать это и с треском провалился. Пройдя через садовую калитку, я принимал надлежащее для гостя выражение лица и медленно и задумчиво шел по подъездной аллее к дому с упомянутым выражением на лице. Но мадам ни разу на это не попалась. И не только случайные гости из Лондона, сидевшие внизу за тремя отведенными столиками, рисковали подвергнуться публичному показу своих личных странностей. Мы, сидевшие на ярусах скамей над ними, были в равной степени открыты пристальному взору мадам и ее замечаниям. «Миссис Т. сегодня очень сердита на нас, — неожиданно объявляла мадам. — Она жалеет, что вообще сюда приехала». «Мисс Р., не забывайте, что я вам говорила». И, вздернув подбородок, переменившись в лице и держа в руке воображаемое зеркальце, мадам превращалась в кинозвезду, готовящуюся к фотосъемке.
«Но к чему все эти публичные насмешки над нашими личностями? — спрашивал я себя порой. — Разве всё, связанное