Создание человека - Кеннет Уокер

концу. Были ли эти великие силы планетарными по происхождению, я сказать не могу, но они, несомненно, оказали разрушительное действие на более высокоразвитые элементы чувствительной плёнки, покрывающей поверхность этой планеты, — иными словами, на человеческие составляющие того великого живого организма, что известен как органическая жизнь. Психологическое состояние этих более высокоразвитых элементов органической жизни стремительно ухудшалось, и большинству из нас было очевидно, что катастрофа неминуема.

Человек стоял на пороге одной из своих периодических вспышек безумия — тех периодических приступов, которым Гурджиев дал название вспышек «взаимного уничтожения». Предварительная бредовая стадия одного из таких широко распространившихся припадков помешательства уже наступила, и теперь надвигалась следующая стадия полного психоза. Было очевидно, что политические лидеры целого ряда различных стран пассивно реагировали на неблагоприятные раздражители, получаемые ими из своего земного окружения, а возможно, и из мира планет. Они произносили привычные, вводящие в заблуждение предвоенные речи, в которых слова явно противоречили их делам. Всё ещё бормоча слова о мире, они спешно готовились к войне. Международная напряжённость нарастала, и все мы без тени сомнения знали, что вот-вот начнётся тяжелейший приступ «взаимного уничтожения».

Ждать нам оставалось недолго. Утром 3 сентября 1939 года я стоял в одиночестве на лужайке позади дома в Лайне и наблюдал, как дети обитателей и некоторых гостей дома карабкаются по тропинке, ведшей вверх от озера. Оно — то омерзительное и безумное, чего мы все ждали, — настало, и напряжение и чувство неминуемой катастрофы больше не нарастали, как прежде. Мы действительно находились в состоянии войны, и теперь ощущалось то чувство облегчения, которое всегда сопутствует первым раскатам долго угрожавшей грозы. Катастрофа действительно произошла, и её приходилось принять как мрачный факт. Несколькими минутами ранее я слушал тонкий, немузыкальный голос мистера Невилла Чемберлена, возвещавший суровую весть о том, что Великобритания и Германия теперь находятся в состоянии войны, и, словно желая окончательно донести этот факт до каждого из нас, издалека донёсся вой сирены. Это и было главной причиной того, почему я стоял там и наблюдал за спешившими от озера детьми. Они поднимались по этой тропинке, чтобы укрыться в доме, ибо вот-вот должен был начаться первый воздушный налёт этой войны.

Пока я стоял там, мой ум наполнился давними воспоминаниями. Прошло пятнадцать лет с тех пор, как Морис Николл на Харли-стрит впервые сделал мне то ошеломляющее сообщение о приближении войны, причём войны «в гораздо большем масштабе, чем когда-либо происходило прежде». И именно эти пророческие слова Гурджиева привели меня в соприкосновение с учением Успенского и послужили причиной того, что теперь, в этот самый миг, я находился здесь и наблюдал за детьми, спешившими от озера к дому. «Впереди нас ждут великие бедствия, К., — неожиданно объявил мне Морис на углу Уэймут-стрит и Харли-стрит. — Не потоп, как ты предполагаешь, К., а войны, революции и прочие мировые потрясения, причём в гораздо большем масштабе, чем когда-либо происходило на Земле прежде». И, наивно веря — как я верил тогда — в автоматический прогресс человечества, я отказался принять мрачные пророчества Гурджиева, обратив внимание Мориса на существование Лиги Наций и на формальное объявление человеком всех войн вне закона. Теперь я вспомнил, как Морис крепко сжал мою руку и твёрдо и упрямо произнёс: «Она не может работать, К. Через несколько лет Лиги Наций уже не будет существовать!»

Да и как могло быть иначе в мире спящих людей — людей, которые говорили одно, а делали другое? Могут ли вообще прекратиться войны, пока человечество продолжает жить на том чрезвычайно низком уровне сознания, на котором оно живёт? Почему «завтра» должно хоть чем-то отличаться от «сегодня» для людей, находящихся во власти стольких слепых и неконтролируемых сил?

Я посмотрел на последнего из детей, скрывавшегося в доме, и мне стало невыносимо стыдно за себя и за то поколение, к которому я принадлежал. Это мы, люди средних лет и предположительно ответственные, натворили столько бед, и именно с этих юных и прекрасных детей должна была быть взыскана плата за нашу глупость среднего возраста. Затем совершенно внезапно я вспомнил, что у меня есть долг перед этими самыми детьми и что я должен немедленно приняться за его исполнение. За день или два до этого в Лайн-Плейс в качестве меры предосторожности против возможной газовой атаки прибыло некоторое количество противогазов. Их прибытие оживило в моей памяти первую газовую атаку во Фландрии около двадцати лет назад, и я вспомнил жалкие попытки, предпринимавшиеся нами во Фландрии, чтобы защититься от того, что было тогда новым и совершенно варварским способом ведения войны. Тогда у нас не было ничего лучшего, чем носовые платки, пропитанные щелочной мочой, чтобы защищаться от сжигающих лёгкие газов гуннов. Но теперь у нас имелись превосходные приспособления, напоминающие рыльца, надеваемые на лица наших детей. Мы могли заявить, что добились определённого прогресса со времён Первой мировой войны, а именно прогресса в искусстве взаимного

уничтожения. Всё теперь повторялось. Люди, организовавшие Первую мировую войну, теперь готовились ко Второй мировой войне. Народы снова вели позиционные манёвры точно так же, как они маневрировали, когда я был ещё юношей. Произносились всё те же старые лозунги. Как выразился Хью Каллауэй в своём памфлете «Мост к всемирному человеку»:

Казалось, мы движемся по огороженному стенами круговому пути, который проходил сквозь тьму к свету и сквозь свет к тьме. Это напомнило мне некое подобие Внутренней кольцевой линии, где все стрелки, откуда пути вели в другие стороны, были скрыты огромными плакатами: «Продолжайте движение по кругу ради Справедливости, Свободы и Демократии». И мы были пассажирами, которых снова везли во тьму.1

Всё было точно так же, как накануне Первой мировой войны. Нас всех снова одурачивали этими истрёпанными старыми групповыми понятиями о Справедливости, Свободе и Демократии. Нет, поразмыслив ещё, я понял, что всё же не всё было одинаковым. Росло число молодых людей, которые больше не верили в эту огороженную стенами круговую систему, по которой мы все двигались. Эти молодые люди обрели более широкий кругозор и осознали, что если поступкам человека вообще суждено измениться, то перемена должна прежде всего произойти в самом человеке. Общий уровень сознания человека должен был хоть немного подняться. Иными словами, средство должно было быть духовным — в том смысле, в каком я теперь употреблял слово «духовный».

Что такое «духовное средство» и что мы подразумеваем под словом «дух»? Церковь никогда не