Создание человека - Кеннет Уокер

меня столь многому, что представляло для меня огромную ценность, и излагал трудные идеи с такой ясностью, что я был и всегда буду благодарен ему. Когда мы, врачи, получив право на врачебную практику, приносим клятву Гиппократа, мы клянёмся относиться к нашим учителям врачебного искусства с тем же почтением, с каким относимся к родителям. Оглядываясь назад, как я делал это во время панихиды, на всё то, чему я научился у Успенского, — я пришёл к выводу, что он наставлял меня в искусстве, передать которое ученику было куда труднее, чем искусство медицины. Поэтому на заупокойной службе я дал обет чтить память Успенского так же, как моя клятва Гиппократа требовала от меня чтить тех, кто обучал меня медицине. Мне надлежало вспоминать о нём с тем же чувством благодарности, с каким я вспоминал своих родителей.

Означала ли смерть Успенского, что Работа в этой стране подошла к концу? Именно этот вопрос мы все теперь себе задавали. Это была проблема, которую необходимо было обсудить, и чем скорее, тем лучше. Успенский никогда не делал никаких распоряжений о продолжении своей работы после смерти. И, как я уже говорил ранее, при жизни он никогда не передавал никому другому никаких своих обязанностей. Из-за этого теперь не было никого, кто обладал бы достаточным авторитетом даже для того, чтобы созвать собрание.

Затруднение, в котором мы оказались, удалось преодолеть, приведя в действие Историко-психологическое общество. Его Совет собрался, поговорил, рассмотрел всю ситуацию и не пришёл ни к какому окончательному заключению. Затем кто-то внёс очень разумное предложение. Он указал, что старшим человеком в Работе теперь и единственным человеком, обладавшим хоть каким-то авторитетом, была мадам Успенская. Почему бы не отправить ей письмо или, если потребуется, посланца с просьбой о совете? Очевидно, для Совета Историко-психологического общества это было самым мудрым поступком, и мы так и сделали. Мы отправили мадам Успенской письмо, и две недели спустя пришёл её ответ. Поскольку точный смысл письма всё ещё вызывал сомнения, мы решили отправить двоих посланников в Америку и ожидали их возвращения так терпеливо, как только могли. Ответ из Америки был получен две недели спустя. Он оказался настолько сильнодействующим, что, как и многие действия мадам, разделил членов Совета надвое.

Её послание состояло из следующих семи слов: «Установите связь с Гурджиевым в Париже». «Как захватывающе!» — такова была моя собственная немедленная реакция на него. Но, к сожалению, нашлись члены Совета, придерживавшиеся противоположного мнения. Они считали, что было бы актом нелояльности и даже предательства установить теперь связь с человеком, с которым по той или иной причине Успенский расстался много лет назад. К счастью, были люди, видевшие происходящее в совершенно ином свете. Никто не знал, почему Успенский окончательно разорвал все связи с Гурджиевым, и знать это было не нашим делом. Имелось немало вещей куда более важных, чем эта, и тот факт, что Гурджиев являлся первоисточником всего нашего учения, был одной из них. Второй причиной для установления связи с Гурджиевым было то, что мадам Успенская, теперь старшая из оставшихся в Работе, поручила нам сделать это. У меня не было ни малейших сомнений в том, что это правильный для нас поступок, и я намеревался совершить его, даже если поездка в Париж означала бы потерю некоторых из моих старейших друзей. Чего я лично хотел превыше всего прочего, так это продолжать изучение «системы», а для этого мне пришлось бы отправиться в Париж. Поэтому я поеду в Париж, даже если Гурджиев окажется самим дьяволом, каковым, похоже, считали его некоторые.

Письмо, которого мы ожидали, пришло через несколько дней. Оно было от Обри Уолтона, одного из двух посланников, которых мы ранее отправили в Америку, когда смысл ответа мадам Успенской вызывал сомнения. В письме говорилось, что чем скорее мы присоединимся к нему, тем лучше. Несколько человек уже прибыли в Париж, и ожидалось прибытие ещё многих. Получив от нас известие, он забронирует нам номера в мотеле «Белфаст». Ответная телеграмма была отправлена немедленно, и на следующий день, то есть 2 октября 1948 года, мы с женой уже скользили вниз по тёмной спирали в направлении мерцающих огней аэродрома Ле-Бурже. Спираль выпрямилась, земля поднялась нам навстречу, и с мягчайшим, едва ощутимым толчком мы обнаружили, что мчимся по посадочной полосе к ярко освещённому ангару.

Мы были в Париже, на пороге великого приключения — встречи с человеком, ставшим для нас легендарной фигурой, — Гурджиевым! Как часто в прошлом мы размышляли о том, каким он окажется, если нам когда-нибудь доведётся встретиться с ним, и вот теперь, буквально через несколько часов, нам действительно предстояло встретиться. Как он нас примет? Правдивы ли все те истории, что о нём рассказывали? Нет, это было маловероятно. Истории, рассказываемые о человеке столь незаурядном, каким был Гурджиев, очень редко бывали правдивыми, и я не собирался обращать внимание на все эти сплетни и даже клевету, которые доводилось о нём слышать. Даже если бы он был самим Дьяволом, не было причин, по которым мне не следовало бы с ним встретиться. Всё, что благоразумно следовало бы сделать, будь Гурджиев Дьяволом, — это выбрать ложку подлиннее во время ужина с ним! Я был готов ко всему, а также глубоко верил в суждение мадам Успенской и в её здравый смысл.

Мы добрались до Парижа слишком поздно, чтобы в тот вечер могло произойти что-либо, кроме ужина и раннего отхода ко сну. На следующее утро нам предстояло встретиться с Обри Уолтоном, и это должно было быть чрезвычайно интересно, ведь он провёл в Париже уже больше недели и мог рассказать нам много интересного.

Э. В. Лукас пишет в одной из своих книг о путешествиях, что:

. . . удовольствие въезжать и вновь въезжать в Париж вечером сравнимо лишь с удовольствием выйти на улицу следующим утром, навстречу искрящемуся парижскому воздуху, снова вдохнуть острый парижский аромат и впитывать чужеземный облик этого места.

Следующим утром Париж в полной мере оправдал это описание, когда мы отправились на встречу с Уолтоном в кафе на авеню Ваграм, в нескольких сотнях ярдов от Триумфальной арки. Он уже был в кафе, когда мы пришли, и, как мы и ожидали, ему было что нам рассказать. Он начал с того, что Гурджиев очень дружелюбно принял его по прибытии в Париж из Америки. С тех