Создание человека - Кеннет Уокер
Затем Уолтон кратко изложил нам историю того, что происходило с Гурджиевым за последние двадцать лет, то есть с тех пор, как они расстались с Успенским. Он рассказал нам, что в 1924 году Гурджиев посетил Америку и организовал там то, что можно было считать отделением Института гармонического развития человека. Гурджиев также привёз в Америку группу последователей, прекрасно обученных Движениям, и с их помощью провёл весьма успешную публичную демонстрацию Движений и танцев. Впоследствии Гурджиев вернулся в Фонтенбло с намерением возвратиться в Америку в следующем году, взяв с собой людей для исполнения особых Движений. Но вскоре после его возвращения во Францию произошла тяжёлая автомобильная авария, и это помешало ему осуществить прежние планы. Гурджиеву потребовалось больше года, чтобы оправиться от полученных в аварии травм, и, пока он лежал в постели, мучительно борясь за возвращение к здоровью, он решил, что в будущем его работа должна будет принять иную форму. Устную передачу его идей придётся сократить, а его учение должно быть воплощено в серии книг, написанием которых он теперь непосредственно занимался. У Гурджиева никогда не было личного желания писать, но авторство было навязано ему обстоятельствами. Придя к этому решению — что он должен писать, — Гурджиев принялся за новую задачу с характерной для него энергией. Он писал везде, где бы в то время ни оказывался: у себя в квартире, в кафе или в машине, которую часто можно было видеть стоящей у обочины дороги во время одной из его многочисленных дальних автомобильных поездок. Прежде последователи Гурджиева имели к нему лёгкий доступ, но теперь, застав его сидящим в одиночестве в кафе, они никогда не могли быть уверены, занят ли он написанием книги или свободен для беседы.
После десяти долгих лет работы Гурджиев почти завершил две свои книги. Предполагался также и третий труд, но он должен был стать доступным лишь определённым избранным людям. Его первая книга была странным аллегорическим произведением под названием «Рассказы Вельзевула своему внуку», однако теперь она более известна по своему подзаголовку — «Всё и вся». Она называлась «Всё и вся» потому, что, подобно устному учению Гурджиева, эта книга содержала множество различных идей, соединённых во всеобъемлющее целое. Во «Всём и вся» Гурджиев использует древнюю легенду о Вельзевуле — предание о том, что Вельзевул был вынужден искупать проступок, совершённый в юности, скитаясь на склоне лет по самым отдалённым и глухим областям вселенной. В этих бесконечных странствиях его сопровождали его любимый внук Хасейн, а также его личный слуга, старик Ахун. Вместе они путешествовали по вселенной на космическом корабле и посетили в своих бесконечных странствиях множество планет, включая ту злополучную и очень далёкую планету — Землю. Внук Вельзевула Хасейн описан в книге как проявляющий особый интерес к обитателям Земли, и он задаёт деду множество вопросов об их странном поведении. Он спрашивает: «В чём смысл этих периодических вспышек взаимного уничтожения, происходящих среди этих странных земных существ, — вспышек, которые они называют словом „война“? Что пошло настолько не так в их эволюции, что они ведут себя не так, как любые другие трёхмозгные существа, обитающие в нашей великой вселенной?» Ответы, которые Вельзевул даёт на подобные вопросы, предоставляют автору возможность изложить трагическую историю человеческого рода. Вельзевул говорит Хасейну, что всё это произошло из-за великой ошибки — наделения людей органом под названием Кундабуфер, заставляющего их видеть всё в перевёрнутом виде. Сам Гурджиев описывает свою книгу как «объективно беспристрастную критику жизни человека». Он объясняет, что его цель при написании этой книги — «беспощадно, без какого бы то ни было компромисса разрушить в мышлении и чувствах читателя веками укоренившиеся в нём верования и взгляды обо всём существующем в мире».
До нашего приезда в Париж мы совершенно ничего не слышали о литературных трудах Гурджиева, но теперь Обри сказал нам, что, по всей вероятности, на некоторых встречах в его квартире будут проходить чтения машинописи первой книги Гурджиева. Он предупредил нас, что эти чтения часто длятся около двух часов, а затем нас, по всей вероятности, попросят остаться на обед или на ужин. Он добавил: «И мне лучше рассказать вам об этих трапезах, ведь новичкам они порой даются довольно трудно. Но, разумеется, со временем ко всему привыкаешь, и даже к трапезам в квартире Гурджиева».
«Почему же трапезы там должны быть трудными? — спросил я. — Разве там так плохо готовят?»
«Нет, и готовка, и еда превосходны, — ответил Уолтон. — Гурджиев иногда сам готовил еду, и он хороший повар».
«В чём же тогда трудность?» — «Видите ли, съедать приходится огромное количество. Кроме того, нужно очень много пить, и Гурджиев постоянно жалуется, что люди, приезжающие в Париж из стран с карточной системой, вроде Англии, утратили способность есть и пить. Вам, К., пить будет особенно трудно, ведь вы человек довольно воздержанный, не правда ли?»
«Он вообще ничего не пьёт», — ответила моя жена. — «Для Гурджиева это не будет иметь никакого значения, — сказал Обри. — Он русский, а водка — национальный напиток русских. Единственный выбор, который у вас будет, — это выбор между красной или белой водкой».
«Или арманьяком, если вы предпочитаете его».
«Довольно мрачно, — негромко заметил я. — Полагаю, это необходимо?»
«Это совершенно необходимо, — твёрдо ответил Обри. — Видите ли, есть веская причина, почему гости обязаны пить, совершенно помимо того факта, что обычай пить за здоровье играет важную роль в русском гостеприимстве. Через руки Гурджиева в этой квартире проходит великое множество людей, и если они выпьют рюмку-другую, то становятся гораздо более „открытыми“, и под этим я имею в виду, что Гурджиеву гораздо легче разглядеть их после того, как они выпьют рюмку-другую.