Создание человека - Кеннет Уокер
«Каковы же правила Гурджиева относительно выпивки?» — спросил я. — «Во время трапезы провозглашается целый ряд различных тостов, и, кажется, правило Гурджиева состоит в том, что одной рюмки водки или бренди должно хватать на три тоста. После того как вы их выпьете, вашу рюмку нужно наполнить снова. Для женщин делается поблажка: шесть тостов на каждую рюмку водки или бренди».
«Нелегко придётся, — сказал я. — Но почему же тостов так много? За чьё здоровье мы пьём?»
«Полагаю, вряд ли кто-то из вас двоих уже много знает о различных человеческих типах?» — сказал Обри, глядя на нас и приподняв брови.
Мы покачали головами, и он продолжил: «Что ж, существует целая наука о типах, и, судя по всему, наука тоже чрезвычайно древняя. Гурджиев утверждает, что её изучали ещё в древнем городе Вавилоне. Мы пьём за различные типы людей — предполагается, что их около двадцати трёх. Каждому также предложат выбрать тип, к которому он сам принадлежит».
«А если он не знает?» — «О, он просто выбирает тот, который, как ему кажется, подходит ему больше всего. Сделав это, он сообщает распорядителю церемоний о том типе идиота, к которому, по его мнению, принадлежит сам».
«Идиот? Вы сказали „идиот“?» — «Да, „идиот“, но в квартире Гурджиева мы используем греческое слово „idios“ в его изначальном смысле, а не в приобретённом значении. Греческое слово „idios“ на самом деле означает „свой собственный“, и в данном случае это означает „свой собственный тип“. Но нам пора расплатиться с официантом, потому что нам уже нужно возвращаться в отель. Мы отправляемся в квартиру Гурджиева в 12 часов».
Шесть или семь последователей Успенского ожидали нашего возвращения в холле отеля «Белфаст», и теперь, когда вся группа была в сборе, мы все направились по авеню Карно в сторону квартиры Гурджиева на улице Колонель-Ренар. Он жил на первом этаже типичного парижского многоквартирного дома, и когда мы пришли туда, Обри постучал рукой в дверь. Её почти сразу же открыла привлекательная девушка лет семнадцати. Мне почему-то показалось вполне уместным, что мы попадаем в жилище Гурджиева, постучав в дверь, а не позвонив в звонок. Стук — знак куда более «личный», чем нажатие кнопки или дёргание за проволоку, и этот «личный» оттенок теперь подчёркивался той, кто открыл нам дверь. Лиз — так звали девушку — улыбнулась нам; похоже, она знала многих из присутствующих. Нас впустили в крошечную прихожую, уже переполненную людьми, пришедшими незадолго до нас. Затем Лиз на мгновение тихо исчезла и почти сразу же вернулась с ключом в руке. Им она отперла дверь комнаты, выходившей прямо в прихожую, и мы вошли туда. Какая же это была странная, беспорядочная комната! Необычное и причудливое смешение мебели, странное собрание картин и беспорядочная расстановка всего в комнате придавали ей вид скорее «лавки старьёвщика», нежели частной квартиры. Я огляделся вокруг, но по увиденному совершенно невозможно было составить какое-либо представление о характере хозяина квартиры. С левой стороны крошечной прихожей коридор вёл в другие комнаты, и оттуда теперь доносились звуки, будто на кухне кто-то переставлял кастрюли и сковородки. По всей квартире стоял запах, не похожий ни на французский, ни на английский, — аромат, вызвавший в моей памяти воспоминания о каком-то восточном базаре. Я почувствовал себя так, словно вновь перенёсся на Цейлон, и тут же внезапно понял, в чём разгадка. Вся квартира была пропитана запахом пряностей.
Войдя и осмотрев комнату, мы сели либо на стулья, либо на одну из множества стоявших там маленьких деревянных табуреток. Те, кто пришёл раньше, уже примостились на этих табуретках и показались мне похожими на дрессированных тюленей, ожидающих появления своего дрессировщика. После чего должно было начаться представление. Я устроился на табуретке, стараясь держаться как можно устойчивее, и огляделся вокруг. Слева от меня стоял большой застеклённый шкаф, чьи полки были плотно уставлены фарфоровыми безделушками — без сомнения, ценными, но чересчур вычурными, чтобы прийтись мне по вкусу. Но больше фарфоровых безделушек внутри шкафа моё внимание привлекла кучка кукол на нём, одетых в крестьянские костюмы разных народов Европы. Противоположный угол комнаты целиком занимала огромная конструкция из зеркал и маленьких позолоченных полочек, на которых покоилось множество крошечных фигурок. Любой ребёнок пришёл бы в восторг от такого предмета мебели, ведь его зеркальные полочки были заполнены весёлыми маленькими фигурками. Там были мужчины и женщины, ехавшие в санях, запряжённых лошадьми; были всадники, скачущие во весь опор с обнажёнными саблями; были арабские шейхи, нубийские верблюды и множество других фигурок в придачу к танцовщицам. Какая это была очаровательная компания, и, пока я разглядывал их, я то и дело открывал для себя какого-то нового интересного персонажа. В это время дня разглядеть их всех было трудно, потому что их великолепный мир позолоты и красок находился далеко от окна и был погружён в полумрак. Но мне было ясно, что стоит повернуть определённый выключатель, как вся эта конструкция засверкает десятками и десятками крошечных лампочек. Мне не удалось закончить осмотр этого потенциально сверкающего мира зеркал и позолоты, потому что в комнату вошёл Беннетт, держа в руке то, что, как я понял, было главой из первой книги Гурджиева. Было очевидно, что предстоит чтение из книги «Всё и вся» («All and Everything»). Беннетт сел на стул, включил торшер и принялся читать.
В ходе чтения дверь, ведущая в прихожую, изредка открывалась, чтобы впустить кого-то из опоздавших, но через час после начала чтения произошло нечто куда более важное. Мое внимание и прежде то и дело отвлекалось от чтения на дверь, но теперь, в этот раз, оно так и осталось прикованным к ней. Дверь слегка приоткрылась, и кто-то разглядывал нас из прихожей. Кто же смотрел на нас? Затем очень тихо и незаметно господин Гурджиев вошел в комнату и сел на единственный свободный стул. Это никоим образом не мог быть кто-то другой, кроме Гурджиева, ведь я уже видел его фотографии прежде. Он оказался немного ниже ростом, чем я ожидал, но в остальном был почти таким, каким я представлял его себе по фотографиям. Нет, одну черту Гурджиева я в своем воображении все же преувеличил — «темные пронзительные глаза», на которых Морис Николл делал такой упор. В тот миг