Создание человека - Кеннет Уокер

Чтение продолжалось еще около получаса, но мои мысли уже оставили Вельзевула и его странствия; они были заняты лишь человеком с примечательной головой и размашистыми усами — человеком, сидевшим всего в нескольких ярдах от меня. Итак, это и был Гурджиев — человек, который в юности покинул свой дом и исчез с группой избранных спутников в дебрях Центральной Азии на двенадцать лет в поисках истины. И что было еще важнее для всех нас — это то, что он и его товарищи по поискам действительно нашли то, что искали, и принесли с собой знание величайшей ценности не только для них самих, но и для нас. Я смотрел на фигуру на стуле так, как читатели восточных сказок смотрели бы на Гаруна аль-Рашида, предстань этот романтический персонаж внезапно перед ними. Сколько чудесного мог бы поведать мне Гурджиев, если бы мне было позволено прервать чтение «Вельзевула» и задать ему вопросы о его путешествиях, которые мне так хотелось ему задать.

В конце концов чтение прервал сам Гурджиев; он заговорил с нами, но вовсе не так, как я себе это представлял. «Патрон, — сказал он, слегка проведя рукой по чуть выступающему животу, — требует больше внимания, а патрон — персона очень важная. С ним надо обращаться с величайшим почтением, и сейчас он просит, чтобы его покормили. Поэтому я приглашаю всех вас на обед». Поднявшись со стула, не добавив больше ни слова, Гурджиев бесшумно покинул комнату.

Крошечная прихожая квартиры была теперь снова битком набита людьми, так что передвигаться в ней стало еще труднее, чем прежде. Но, услышав, как назвали мое имя, я проложил путь сквозь толпу для себя и своей жены. Нас звала мадам де Зальцман; она показывала всем нам, куда садиться. Гурджиев уже находился на своем обычном месте, сидя со скрещенными ногами на небольшом диванчике во главе стола. Мадам де Зальцман указала мне, что я должен сесть напротив него через стол. С легким чувством неловкости я опустился на стул, на который она указала. В столовую протискивалось все больше людей, и те, кому не досталось места за главным столом, разместились за маленькими приставными столиками, расставленными по периметру комнаты. Несколько менее удачливых гостей стояли, прислонившись спиной к стенам столовой, и было поразительно, как стольким людям удалось поместиться в таком небольшом пространстве. Когда все — со стульями или без — втиснулись на свои места, был подан знак, и образовался живой конвейер, протянувшийся поверх голов от кухни до столовой. С его помощью блюда к обеду и тарелки быстро переправлялись над головами, из кухни к обеденному столу.

Гурджиев снял с головы свой «калмак» с врожденным достоинством монарха, снимающего корону, и этот восточный головной убор теперь покоился на диване рядом с ним. Затем он выбрал стоявшую на столе большую миску и принялся готовить угощение из лакомых кусочков для своих гостей. В миску пошли нарезанные огурцы, соленья, красный перец, лук, кусочки хлеба и целый ряд неведомых добавок, извлеченных из бутылок и плошек без надписей. Свое странное варево Гурджиев завершил тем, что щедро сдобрил его сметаной. Затем смесь перемешивалась и время от времени пробовалась на вкус — точно так же, должно быть, древние аптекари готовили и пробовали свои «эликсиры жизни». Это было совсем не то блюдо, которое меня лично привлекало или к которому я привык, поскольку я питал инстинктивную приязнь к более простой и традиционной пище. Поэтому я предвидел, что проглотить смесь Гурджиева мне будет весьма непросто, однако это вряд ли могло сравниться с тем вкусовым подвигом, коим было бы проглатывание водки, которой мне полагалось все это «запивать». Я принял свою порцию этого странного варева с настолько благодушным видом, насколько только мог собраться по такому случаю.

Настал момент приступать к еде, и церемониймейстер, сидевший слева от Гурджиева, оглядывал собравшихся, удостоверяясь, что каждый бокал полон — либо водкой, либо арманьяком. Я начал с того, что отделил некоторые странные кусочки от смеси, поставленной передо мной, и с удовлетворением обнаружил, что сметана, в которую они были погружены, оказывала смягчающее действие на наиболее едкие ингредиенты блюда. Утешением мне послужил и тот клинический факт, что жиры способны поглощать определенное количество алкоголя. Это должно было защитить слизистую оболочку моего желудка от раздражающего действия водки.

Каким необыкновенным человеком был Гурджиев. Снятие его «калмака» открыло всё великолепие его высокой куполообразной, чисто выбритой головы. Следующей характерной чертой головы Гурджиева, которую я отметил, было то, что, хотя он и утверждал, будто ему больше восьмидесяти лет, его лицо было почти полностью лишено морщин. Это было безмятежное и гладкое лицо, и это было лицо, также заряженное огромным количеством энергии и ума. Во многом оно напоминало мне головы фигур лоханей, которые произвели на меня столь глубокое впечатление, когда незадолго до начала войны я посетил китайскую выставку в Лондоне. Затем я посмотрел на руки Гурджиева и отметил, что, несмотря на его возраст, его пальцы никогда не дрожали и не совершали неловких движений. У меня была прекрасная возможность изучить его руки, ибо они были непрерывно заняты приготовлением «лакомых кусочков» для его гостей. В тот момент Гурджиев чистил яблоко, и я заметил, что он снимал с плода кожуру с уверенностью и мастерством хирурга, занятого тонкой пластической операцией. Он точно знал, что нужно делать, и делал это без сомнений и колебаний. Он превосходно владел своим телом и его движениями.

Моё пристальное изучение человека, которому я был столь многим обязан и которому мне предстояло быть обязанным ещё больше, было прервано тем, что его взгляд обратился в мою сторону. Он спросил меня, правда ли то, что я врач. Услышав подтверждение, он сказал мне, что всегда проявлял огромный интерес к медицине и что ему действительно доводилось действовать в качестве врача в чрезвычайных обстоятельствах — например, когда в Персии началась эпидемия холеры и когда в Китае разразилась чума.

«Но почему, — поинтересовался он, — вы не едите больше? Вам не нравится блюдо?»

«Нет, дело не в этом, — начал я отвечать. — Всё дело в том, что, только что прибыв из Англии...»

«Ах да. Вы из Англии, а англичане привыкли к военным пайкам. Они больше вообще ничего не способны есть. В Англии люди продолжают голодать, а когда приезжают в Париж, то клюют тут и