Создание человека - Кеннет Уокер
Гурджиев был способен ввернуть в одну фразу столько же языков, сколько кусочков еды он бросал в блюдо. Он мог с одинаковой лёгкостью говорить на разговорных языках Франции, Англии, России и Италии. Ни на одном из этих языков он не говорил по-настоящему хорошо, но на всех из них изъяснялся с лёгкостью и щедро пересыпал свою речь множеством метафор. Его пристрастие к метафорам стало очевидным для меня в этот первый день нашей встречи, ибо сейчас он высказал следующее наблюдение: «Если вы съедите то, что я вам дал, а затем выпьете немного этой хорошей красной водки, для вас это будут розы, розы на всём пути. Но если вы примете одно, не приняв другого, тогда это будут не розы, а одни лишь шипы».
Водка была ужасающе крепкой, и вскоре моя внутренняя жизнь и окружающая комната пришли в неприятное движение. Я был вынужден время от времени напоминать себе, где я нахожусь и что делаю. Я твердил себе, что нахожусь сейчас в Париже, совсем недалеко от Триумфальной арки, и что обедаю с Гурджиевым — человеком, о котором Морис Николл говорил мне более двадцати лет назад. Да, именно Гурджиев, а не халиф Гарун аль-Рашид сидел здесь передо мной. Теперь мы пили за несколько разных видов «идиотов»: «квадратных идиотов», «круглых идиотов», «зигзагообразных идиотов» и, наконец, вполне
«обыкновенных идиотов» вроде меня самого. Ибо именно к обычному сорту «идиотов» я скромно решил себя причислить. Мои ощущения и мои мысли в тот момент сбивали с толку, и они вернули меня прямо в детство, когда при засыпании в детской кроватке определённые предметы в детской — такие как ночник у моей постели — становились всё больше и больше, а затем всё меньше и меньше. Единственная разница заключалась в том, что здесь мне нельзя было засыпать, но приходилось бодрствовать и цепляться за единственную точку устойчивости, ещё остававшуюся внутри меня. Всё качалось вперёд и назад. Да, я обедал с Гурджиевым неподалёку от Триумфальной арки. Он был замечательным человеком и очень дружелюбным, но мне хотелось, чтобы он перестал приближаться и удаляться от меня, как приближался и удалялся ночник в детской, когда я вглядывался в него сквозь дымку нарастающей сонливости. Но теперь я не был в детской и мне даже не хотелось спать. Я обедал с Гурджиевым в Париже, и Мэри сидела совсем рядом со мной, по-видимому, ничуть не смущённая всей этой качкой, этим поеданием странных вещей и этим питьём огненной воды.
Наконец тосты подошли к концу, и на столе появились кофейные чашки и пачки сигарет. Я чувствовал себя примерно так, как должен чувствовать себя потерпевший кораблекрушение моряк, когда после того, как его трепало в бурном море и он едва не утонул, он вдруг обнаруживает, что всё ещё жив и видит перед собой землю. Теперь всё закончилось, и мне больше не нужно было есть или пить то, чего я не хотел есть или пить. Вдруг я понял, что Гурджиев покачивает перед моими глазами то, что мне действительно нравилось, — большой кусок рахат-лукума. Вручив его мне, Гурджиев повернулся к собравшемуся обществу и объявил: «Я приглашаю всех вас снова отужинать со мной сегодня вечером. Чтение начнётся в половине десятого. А сейчас я советую вам всем немного прилечь, сначала отдохнув на левом боку, а затем на правом». После этих заключительных слов медицинского совета участники обеда поднялись на ноги и по одному и по двое потянулись из комнаты.
На улице Колонель-Ренар, за стенами квартиры, светило солнце, и парижане спешили по своим делам и удовольствиям бойким шагом, словно в квартире, которую я только что покинул, не происходило совершенно ничего странного. Подобно старому филину, сбитому с толку солнечным светом, застигшим его на пути обратно в темный угол, служащий ему домом, я заморгал и взглянул на часы. Было не раннее утро, как я ожидал, а время после полудня — точнее говоря, половина четвертого. Мне стоило бы последовать совету Гурджиева и немного отдохнуть в отеле «Белфаст», прежде чем возвращаться на очередное гастрономическое заседание в квартиру Гурджиева.
«Что ты обо всем этом думаешь?» — спросил я жену, когда мы добрались до своего номера и прилегли на кровати, сняв обувь.
«Рассказывать пришлось бы слишком долго, — ответила она. — Обстановка той комнаты, картины, эти…»
«Нет, это не имеет значения, — сказал я. — Я хочу, чтобы ты сказала мне, что ты думаешь о нем».
Последовала очень долгая пауза. «Слишком трудно — нет слов? Я еще не знаю, как описать такую концентрацию силы в одном человеке. Это невозможно».
«Согласен, — ответил я. — Но за всей этой силой и за тем, что кажется беспощадностью, я увидел нечто иное. При необходимости он, вероятно, мог бы быть жестоким и беспощадным, но лишь так, как беспощаден и жесток хирург, чья задача — удалить злокачественную опухоль. За всей этой решимостью и за всей этой силой я разглядел человека с безмерным состраданием ко всему человечеству. В нем есть мягкость, терпение и сострадание, наряду с великой силой. Там также немало веселья и смеха, равно как и непреклонности и решимости. Но словом, которое первым пришло мне на ум и оставалось со мной все время, пока я был с ним, было слово „сострадание“. Он напомнил мне Будду, когда сидел, скрестив ноги, на том диване, а для меня Будда — мудрый учитель, очень щедро наделенный состраданием».
«Думаю, ты, пожалуй, прав, — ответила жена. — Но он — человек, с которым нужно обращаться с величайшей осторожностью. Сидеть рядом с ним — все равно что сидеть возле электростанции. Он излучает силу, и я думаю, он мог бы сделать с человеком почти все, что только пожелает».
«Да, у него огромная сила. Что еще ты могла бы сказать о нем?»
«Многое, но сейчас я больше не собираюсь говорить о нем. Нам нужно снова быть в квартире в половине десятого, и нам следует отдохнуть, особенно тебе. Я уверена,