Создание человека - Кеннет Уокер

Плотин получил это предварительное предостережение от Аммония Саккаса, и моя связь с Плотином в те минуты в кладовой была гораздо теснее, чем связь с Платоном. Всякий раз, глядя на Гурджиева, я всегда вспоминал об Аммонии Саккасе, учителе Плотина. На мой взгляд, у этих двух великих людей, Гурджиева и Аммония Саккаса, было очень много общего. Знание, передаваемое ими обоими, было восточного происхождения, и ни Аммоний Саккас, ни Гурджиев не были учеными в более узком смысле этого слова. Аммоний Саккас зарабатывал на жизнь как простой носильщик, а слово «Саккас» происходило от большого мешка, в котором носильщики переносили багаж своих клиентов. Гурджиев был, вероятно, более образованным человеком, чем Аммоний Саккас, но он не был ученым мужем. Прежде он зарабатывал на жизнь самыми разными способами, включая куплю и продажу ковров. И всё же от Аммония Саккаса и от Гурджиева исходило знание, которого нельзя было найти в книгах, знание, которое было дороже рубинов, знание, передать которое когда-нибудь станет моим долгом, подобно тому как Плотин передал знание, полученное им от Аммония Саккаса. Плотин оставил письмо, в котором пытается описать то состояние сознания и бытия, в котором знание постигается непосредственно, так что «познающий» становится единым со знанием. Он писал:

Это состояние, в котором вы больше не являетесь своим конечным «я», — в котором вам сообщается Божественная Сущность. Это освобождение вашего ума от его конечных тревог. Подобное может постигать только подобное; когда вы тем самым перестаете быть конечным, вы становитесь единым с Бесконечным. В сведении вашей души к ее простейшему «я», к ее Божественной Сущности, вы осуществляете это единение — это Тождество.

Должны были пройти многие годы, прежде чем я полностью понял смысл послания, переданного нам Плотином в этом письме. Но даже в той кладовой я сознавал те несколько нитей, что связывали меня с этим великим истолкователем философии неоплатонизма. Порой мне казалось, будто Плотин присутствует в той крошечной комнате вместе со мной, так что на мгновение-другое со мной говорили не Гурджиев, а Плотин и его учитель Аммоний Саккас.

Через несколько дней после моего приезда в Париж характер общих чтений, проходивших в квартире, изменился. Вместо того чтобы передавать чтецу машинопись одной из глав «Рассказов Вельзевула своему внуку», Гурджиев стал снабжать его отрывками из другой книги, которую он писал в то время, а именно книги из своей второй серии сочинений под названием «Встречи с замечательными людьми». Кем были эти замечательные люди, чьи жизни описаны во второй книге Гурджиева? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо узнать немного больше о детстве Гурджиева и о его ранних годах. Есть основания полагать, что Гурджиев был не настолько стар, каким сам себя выставлял. Свидетельства указывают на то, что он родился в Александрополе, близ персидской границы России, первого января 1872 года. Он происходил из ионийских греков, и его семья переселилась на Южный Кавказ в тот тревожный год, когда турецкие армии наводнили и покорили Византийскую империю. Следовательно, именно в этих кавказских вратах в Азию юный Гурджиев провел важную часть своего отрочества. Окружение оказало на него очень сильное влияние. Странные пастушеские народы со своими стадами кочевали по обширным пастбищам Кавказа, и ни одно сообщество не могло быть более любопытным для вдумчивого юноши с богатым воображением, чем езиды, или «поклонники дьявола». У этого племени было множество непонятных обычаев, и оно следовало законам, совершенно отличным от тех, что определяли поведение других соседних племен. Езиды занимались магией, и, по словам Гурджиева, нередко можно было увидеть мальчика-езида, совершенно неспособного выбраться из «магического круга», который кто-то очертил вокруг него. Почему мальчик был столь беспомощен в этих обстоятельствах? Здесь было много такого, что могло озадачить столь смышленый и любознательный ум, как ум юного Гурджиева.

Гурджиев много рассказывает нам о своем отце, к которому относился с глубочайшим уважением. Его отец когда-то был довольно зажиточен и владел отарами овец и стадами скота. Но из-за вспышки тяжелой эпидемии скота он потерял большую часть своего имущества и вследствие этих утрат был вынужден обратиться к новому способу добывания средств к жизни. Он стал плотником. Старший Гурджиев, по-видимому, был исключительно умным человеком, ибо, помимо плотницкого ремесла, он избрал для себя занятие «барда». Он посещал сельские собрания, где декламировал старинные легенды и саги края, в котором тогда жил, перед слушателями, собиравшимися специально ради того, чтобы послушать эти древние сказания. Поскольку старший Гурджиев интересовался не только местными преданиями, но также религиями и философскими учениями, среди его друзей были люди, получившие куда более основательное образование, чем он сам, и по вечерам эти друзья порой заглядывали к нему в плотницкую мастерскую. Юный Гурджиев слушал их беседы с отцом, и, так как эти разговоры часто затягивались далеко за полночь, они оказали огромное влияние на юного Гурджиева. Поистине не будет преувеличением сказать, что они изменили весь последующий ход его жизни. Произошло это потому, что они пробудили в нем интерес к предметам, о которых другие юноши не имели ни малейшего представления. Легенды, которые его отец декламировал на сельских собраниях, также оказали сильное влияние на юного Гурджиева. Он, должно быть, часто размышлял об источнике отцовского знания. Во всяком случае, несомненно то, что еще в молодости Гурджиев пришел к убеждению: знание высшей природы существует, нужно лишь суметь его отыскать.

О том, что юный Гурджиев был необычным мальчиком, свидетельствует тот факт, что им живо заинтересовался настоятель местного собора в Карсе — русском военном форпосте, близ которого в то время жила семья Гурджиевых. Настоятель Борш сказал отцу Гурджиева, что было бы большой ошибкой отдать столь смышленого мальчика, как его сын, в обычные государственные школы, и заявил, что берет на себя заботу о его образовании. Так он и поступил.

Он устроил так, чтобы юный Гурджиев обучался частным образом не только у него самого, но и у ряда его друзей и младших священнослужителей.

Гурджиев извлек огромную пользу из таких особых условий своего обучения. Он проявил особую склонность к науке — интерес, который сохранил на протяжении всей жизни. Но трудно было найти предмет, который