Сталинисты в Америке. Стратегия силовых действий - Хизер Бут

Например, Национальный комитет права на труд апеллировал к малому бизнесу и другим, кто боялся власти Больших Профсоюзов. В 1975 году он нацелился на законопроект об общем месте строительства (common situs bill), который изначально имел широкую двухпартийную поддержку. Согласно законопроекту, профсоюзы получали бы право пикетировать строительные площадки, нанимающие не состоящих в профсоюзе рабочих.

Правые отреагировали с яростью. «Присоединитесь ли вы ко мне и 200 000 других американцев в начале этого великого крестового похода?» – спрашивал конгрессмен Микки Эдвардс в письме о сборе средств для Консервативного кокуса. Он пообещал бороться, «чтобы вернуть контроль над нашим правительством от контролируемых профсоюзными боссами радикальных политиков и бюрократов».

Протесты против расовой сегрегации в США

«Без прямой почты, – позже писал Вигери, – президент Форд почти наверняка подписал бы законопроект об общем месте строительства в январе 1976 года». Но Национальный комитет права на труд разослал более четырёх миллионов писем с просьбой о немедленных протестах в Белый дом. Это обращение породило 720 000 писем и открыток с требованием вето. Форд отказался от своего мнения по законопроекту, который он обещал собственному министру труда. Профсоюзы потерпели первое поражение такого масштаба за десятилетия. После избрания Картера этот метод и другие усилия по низовой мобилизации были использованы в борьбе вокруг защиты прав потребителей, федерального финансирования выборов, Договора ОСВ‐2 и предложенных изменений в Законе Хэтча, который запрещает государственным служащим участвовать в политической деятельности.

Правая кампания против Договора о Панамском канале в 1977 году породила от семи до девяти миллионов единиц прямой почты и подготовила почву для успешного консервативного вызова либеральным представителям на выборах 1978 года. Как и борьба вокруг пикетирования на строительных площадках, она также дала повод для кричащих обращений и способствовала процессу мобилизации низовых сетей, таких как многие фундаменталистские церкви. «Я пишу вам как личный посланник Бога, – объявил преподобный Билли Джеймс Харгис в призыве о пожертвованиях. – Он показал мне способ создать христианскую линию обороны в Америке». Национальный консервативный политический комитет действий спросил: «Что дальше в повестке либералов? Отдадим ли мы Аляску обратно России и ещё и заплатим им за это?»

Дело было не только в том, что правые подняли технологию прямой почты на новый уровень. Они также разработали новое послание. В годы Эйзенхауэра правые в целом были защитниками американского статус-кво, готовыми навесить ярлык коммуниста на любого, кто ставил под сомнение политику правительства. После избрания Кеннеди они превратились из самых горячих сторонников в самых больших критиков не только конкретной политики правительства, но и всей концепции активного правительства как такового. Именно здесь они нашли массовую народную поддержку. И наоборот, либералы сместились из аутсайдеров в главных защитников правительства – изменение, которое окажется для них роковым.

История: либералы теряют позиции

С избранием Линдона Джонсона в 1964 году либерализм, казалось, восторжествовал. Экономика росла. Всё больше американцев верили, что нужно что-то сделать, чтобы включить «Другую Америку» бедных и обездоленных групп в растущий пирог. А Движение за гражданские права заявляло о моральном лидерстве нации своим призывом «осуществить обещание демократии».

Отчасти из целесообразности, отчасти из убеждения администрация Джонсона отреагировала на общественные настроения. Провозглашение президентом «мы победим» символизировало новую повестку дня жизненно важных изменений, которые включали десегрегацию в общественных местах, защиту избирательных прав, защиту прав потребителей, программы борьбы с бедностью, жилищные усилия, расширенную образовательную поддержку и многие другие инициативы. Программа социальных изменений Великого общества часто увязала в административных бюрократических проволочках и выглядела бюрократической по замыслу. Более того, уровни её финансирования часто были скудными и ещё больше подорваны эскалацией войны во Вьетнаме. А такие программы, как Война с бедностью, первоначально задуманные с высоким уровнем участия – «максимально возможного участия» бедных, – не имели независимо организованной гражданской базы, которая могла бы привлечь их к ответственности. Но при всех своих слабостях Великое общество также иллюстрировало многое из лучшего в либеральной политике. Его цели не были проблемой, даже если его методы не дотягивали.

Среди основных слабостей было то, что программы Великого общества и значительная часть мейнстримного либерализма в целом стали опасно оторваны от настроений Средней Америки. Эти настроения включали растущий гнев по поводу происходящих экономических, культурных и политических изменений, за которые средним американцам часто приходилось платить.

В конце 1940‐х годов 70 процентов всех американских семей могли рассчитывать на собственные дома. В 1960‐х годах инфляция начала разрушать эти мечты – к концу десятилетия только 30 процентов населения могли позволить себе новые дома. Ценности и институты, такие как церковь и синагога, семья, соседство и страна, придавали смысл и стабильность жизни, полной жертв и тяжёлого труда. Но они были поставлены под сомнение и даже высмеяны внезапно вошедшими в моду экспертами, которые объявили, что «Бог мёртв» и «все ценности относительны». Демонстранты сжигали флаг. Некоторые клеймили всех, кто «старше 30».

В этой обстановке растущее число граждан обвиняло «либеральных элитистов». Либерализм – это богатая, сложная традиция, содержащая как демократические, так и технократически-элитистские течения. Но некоторые элементы внутри либеральной традиции действительно заслуживали общественного скептицизма. С 1930‐х годов многие из тех, кто строил государство всеобщего благосостояния, руководствовались философией, согласно которой научные знания, экспертиза и бюрократическая власть в руках просвещённой элиты – лучший способ управления. Философия, согласно которой смысл правительства заключался в том, чтобы действовать «от имени» народа. «Писатель верит, – говорил Турман Арнольд, глава антимонопольного отдела правительства в 1930‐х годах, – что фанатичные противостояния между противоборствующими политическими принципами могут исчезнуть, и к власти может прийти компетентный, практичный и оппортунистический правящий класс». В 1950‐х годах либеральные социальные учёные, такие как Бернард Берельсон, превозносили относительную невовлечённость большинства людей в общественную жизнь как источник порядка и стабильности. К администрации Джонсона идея «компетентного правящего класса» прочно укоренилась. В программах от здравоохранения до энергетики и образования обычные граждане должны были быть получателями, а не участниками. Когда Джонсон заявил перед Конгрессом «мы победим», его советники по внешней политике уже планировали крупную эскалацию войны во Вьетнаме – и обсуждали, как скрыть такие планы от общественности.

Социальные перемены шестидесятых добавили бремени либерализму. В условиях растущего экономического пирога белые из Средней Америки могли с симпатией смотреть на борьбу и требования чёрного андеркласса. Но налоги на Великое общество тяжелее всего легли на налогоплательщиков со средним доходом. К концу десятилетия пирог перестал расти, и экономические тревоги слились с сопротивлением белых федеральным инициативам, таким как принудительный школьный автобусный транспорт.

Либералы, чувствительные к положению бедных