Создание человека - Кеннет Уокер
Общий замысел настоятеля и отца Гурджиева состоял в том, чтобы со временем юный Гурджиев полностью посвятил себя науке и богословию, а впоследствии стал и врачом, и священником. По мнению настоятеля, заниматься какой-либо одной из этих двух профессий, не занимаясь в то же время другой, было невозможно. Разумеется, у настоятеля были основания прийти к такому заключению. Болезни ума и тела связаны настолько тесно, что разделить их зачастую невозможно. Тесная связь ума и тела, а также тела с умом составляет важную часть учения Гурджиева.
Кем же были те замечательные люди, о которых писал Гурджиев в своей второй книге «Встречи с замечательными людьми»? На этот вопрос до некоторой степени отвечает заметка переводчика ко второй книге Гурджиева, изданной в 1963 году. Эта заметка начинается с указания на то, что Гурджиев никогда не был и никогда не мог быть писателем в обычном смысле этого слова. Его призвание заключалось не столько в том, чтобы быть автором, сколько в том, чтобы быть Мастером. Переводчик использует здесь слово «Мастер» в азиатском и старинном европейском значении, в каком это слово употреблялось прежде. Истинное назначение Мастера состоит не просто в том, чтобы формулировать идеи и преподавать доктрины своему ученику, но в том, чтобы собой являть те учения, наставником которых он выступает. Мастер должен быть живым образцом того знания, которое он передает своим ученикам. Основное положение учения Гурджиева заключается в том, что человек может стать иным, нежели он есть. Он спит, но с помощью определенных методов и благодаря упорной борьбе он может в той или иной степени пробудиться от этого сна. Гурджиев не только обучал этим методам, но и самим своим присутствием помогал ученику бороться за то, чего сам достиг в гораздо большей степени, чем когда-либо могли надеяться достичь его ученики. В психологическом учении Гурджиева нет ничего теоретического. Его идеи в высшей степени практичны, причем практичны с самого начала. Приведу слова самого переводчика:
С момента возвращения Гурджиева с Востока он непрестанно трудился над тем, чтобы собрать вокруг себя круг людей, исполненных решимости разделить с ним жизнь, целиком направленную на развитие сознания. Он раскрывал свои идеи, оживлял и поддерживал их поиск и привел их к убеждению, что их опыт, дабы быть полным, должен одновременно охватывать все аспекты человеческого существа.
Чем больше я видел Гурджиева, тем сильнее убеждался в уникальности своего учителя. Мне и раньше доводилось встречать знаменитых и необыкновенных людей, но я никогда не сталкивался ни с кем, кто походил бы на него. Он обладал качествами, каких я никогда прежде не видел. Проницательность, знание, контроль и «бытие» — вот слова, которые приходят мне на ум, когда я начинаю размышлять о том, чем же эти качества были на самом деле. Вступать в прямой контакт с Гурджиевым всегда было своего рода испытанием. Человек чувствовал себя крайне уязвимым. Черты личности и все слабости человека были бы для Гурджиева очевидны. Он сразу увидел бы их фальшивую природу и, по всей вероятности, выставил бы их никчёмность перед взором других людей. Поэтому во время разговора с Гурджиевым было бы совершенно бесполезно прибегать к какому-либо притворству. В широте его знания, и в особенности знания вещей, которых нельзя было найти в книгах, не могло быть никаких сомнений. И знание, переданное им нам, было знанием сугубо практического характера, то есть знанием, которое не следовало принимать слепо на веру, а надлежало подвергнуть практической проверке.
Способность Гурджиева контролировать себя и действовать сознательно также была для меня очевидной. Однажды вечером молодой человек, который условился присутствовать за вечерней трапезой, явился лишь тогда, когда она почти закончилась, взвалив тем самым дополнительную работу на и без того перегруженных работников кухни. Бывают случаи, когда подобных происшествий избежать невозможно, но здесь явно имело место преднамеренное действие со стороны самонадеянного и самодовольного юноши, которого необходимо было призвать к ответу. Гурджиев, беседовавший со мной, внезапно повернулся к нему, излил на него свой гнев, резко оборвал вспышку и затем возобновил разговор со мной ровно с того места, на котором тот прервался. Для воздействия на этого конкретного молодого человека потребовался гнев, и этот гнев был вызван сознательно. Он был тотчас же отброшен в сторону, как только оказал нужное действие на юношу. Эти перемены в Гурджиеве — от спокойствия к гневу и от гнева обратно к спокойствию — были резкими и преднамеренными. Не оставалось ни малейшего следа его прежнего разгневанного состояния, когда Гурджиев возвращался к прерванной беседе с тем человеком, с которым разговаривал до этого.
Именно бытие Гурджиева, а не его знание производило на меня наибольшее впечатление. Слову «бытие» трудно дать определение. Это то качество «человека», которое главным образом отличает его от человека-машины. Это также качество, сопутствующее переходу от сна наяву обычного человека к тому уровню сознания человека, который «присутствует для самого себя». «Бытие» — это качество, присутствие которого в человеке другие люди обычно замечают, но находят невозможным выразить словами. Все мы излучаем в пространство различные формы энергии, и хотя сам господин Гурджиев мне этого никогда не говорил, я склонен думать, что энергии, излучаемые сознательным человеком, отличаются от тех, что исходят от человека, находящегося в более низком состоянии сознания. По всей вероятности, именно этим объясняется замечание моей жены после её первой встречи с Гурджиевым: «Сидеть рядом с ним — всё равно что сидеть возле электростанции с динамо-машинами». От человека более высокоразвитого типа, по-видимому, исходит ощущение собранной силы.
Но снова возникает вопрос о том, что же на самом деле означает термин «более высокоразвитый человек». На этот вопрос ответить гораздо легче, чем на предыдущий — о бытии. Согласно философии «системы», жизнь — не самоцель, а всего лишь средство для достижения цели. Как объяснялось в первой главе этой книги, человек потенциально является