Создание человека - Кеннет Уокер

Один из вопросов, на который я надеялся ответить в этой главе, — почему после участия в напряжённых Движениях, выполнявшихся в Лайн-Плейс, я возвращался домой в Лондон не уставшим, как ожидал, а посвежевшим? По моему мнению, это объясняется не одним, а несколькими факторами. Во-первых, музыка, звучавшая в Лайне, оказывала на меня бодрящее действие. Стимулирующее действие музыки отмечали и те, кто работал в Институте Гурджиева в Фонтенбло. Жившие в Институте обнаружили, что объём работы, который они успевали выполнить за определённое время, значительно возрастал, когда звучала музыка Гурджиева.

В этой музыке есть магия, и она до сих пор сохраняет для меня свою магию. Когда я слушаю эту музыку сейчас и когда смотрю, как другие люди выполняют упражнения и танцы, в которых я участвовал много лет назад, я сразу же становлюсь более пробуждённым. Я также возвращаюсь издалека, чтобы снова поселиться в собственном теле. В одно мгновение я переношусь телом в Лайн-Плейс и чувствую, что сам принимаю участие в Движениях. Я иду по большой комнате вместе с другими людьми, вытянув руки горизонтально. Настаёт момент, когда мышцы рук начинают уставать. Но никто пока ещё не «сдался», так что я не собираюсь первым опускать руки. Я снова всё это вижу и снова всё это чувствую, хотя с тех пор прошло тридцать лет. Почему мои воспоминания и почему ощущения, связанные с этими давними событиями, столь ярки и живы во мне?

Они ярки и живы во мне сейчас потому, что, когда эти давние картины и занятия запечатлевались на валиках моей памяти, я был живым и бдительным. Я не находился в своём обычном состоянии

«сна наяву». Я присутствовал в своём теле и физически осознавал тот факт, что марширую по комнате с полностью вытянутыми руками. Благодаря этому я и сейчас осознаю себя и своё тело, когда эти давние воспоминания вновь оживают во мне.

У этих давних воспоминаний есть ещё одна странная и поразительная черта. Она заключается в том, что происходит слияние всех этих давних моментов повышенного сознания, так что они не отстоят далеко друг от друга, как стоят порознь колонны собора. Они стремятся слиться на более высоком уровне в ряд арок, точно так же, как колонны собора. Иными словами, они становятся частями единой однородной структуры, существующей на более высоком уровне моего бытия. Странно, как на этих более высоких уровнях исчезают все обычные измерения времени и пространства. На определённом уровне сознания слова «до» и «после» становятся совершенно бессмысленными. Мы живём в вечном сейчас и становимся частями целого, гораздо большего и высшего, чем мы сами. В этом необъятном царстве маленькие «личные местоимения» становятся столь же бесполезными, как и измерение пространства и времени. Я говорю здесь о состоянии, описанном в Упанишадах, — о «сознании без мысли». Это состояние сознания, в котором субъект и объект становятся едины. Познаёшь нечто, становясь с ним единым целым. Санскритское слово для него — турия (буквально четвёртое, а в данном случае — четвёртый уровень сознания). Это состояние «просветления», в котором скорее видишь, чем мыслишь, ибо мысль — одно из главных препятствий к его достижению. Мысль приходит лишь позже, когда силишься облечь в слова то, что видел или что так ясно открылось в тот момент просветления.

В 1948 году до нас дошла весть, что господин Гурджиев вскоре отплывает в Америку, где он собирался организовать издание первой серии своих книг, и я решил, что непременно должен повидаться с ним перед его отъездом. Момент для отъезда из Лондона был неподходящим, но сознательно ломать заведенную механическую рутину никогда не бывает удобно. Удобно это было или нет, я чувствовал, что мне совершенно необходимо отправиться в Париж. Гурджиев был уже стариком, и до нас дошел слух, что он не в лучшем здравии.

Я поднялся по лестнице дома на улице Колонель-Ренар и постучал в дверь квартиры Гурджиева. Дверь открыла Лиз Траколь, и я вошел в прихожую, которая, казалось, стала еще меньше, чем была прежде. Это объяснялось тем, что теперь в ней стояло три или четыре больших сундука, упакованных и готовых к поездке Гурджиева. Мне сказали, что ему нужно было взять в Нью-Йорк много кухонной утвари, поскольку он с большим размахом принимал гостей в своем нью-йоркском отеле и готовил для них определенные блюда на плитке в спальне.

Гурджиев оказал мне свой обычный теплый прием и снова пригласил сесть напротив него во главе стола. «Неужели я начал привыкать к этой странной обстановке?» — задал я себе этот вопрос, садясь в комнате, в которой до сих пор чувствовал себя далеко не «дома». Почему же мне казалось приятным оказаться здесь снова? Глотать водку залпом я не любил точно так же, как и прежде, и свое удовольствие от возвращения приписывал теплоте приема, оказанного Гурджиевым.

Сколь бы обескураживающим ни было поведение Гурджиева — а в том, конечно, и заключалась его функция, чтобы нарушать человеческое самодовольство, — он обладал способностью внушать привязанность тем, кто его не боялся, а я больше его не боялся. В тот самый момент он был занят тем, что задевал самолюбие одного довольно самоуверенного молодого человека. «Ты — индюк», — сказал он. И, раздув шею, вскинув голову и издав превосходное «кулдык-кулдык», он словно явил перед нами индюка.

Как много мадам Успенская переняла у Гурджиева. Ее манера обращать внимание на индивидуальные особенности людей была целиком смоделирована по методам Гурджиева. На мгновение или два я снова перенесся в столовую к мадам Успенской в Лайн-Плейс, слушая ее, но внезапно вернулся мыслями в Париж, ибо Гурджиев заговорил с кем-то другим. «Почему вы смотрите на меня так, как один бык смотрит на другого быка?» — осведомился он у человека с довольно вызывающим выражением лица. И, слегка изменив посадку головы, линию рта и выражение глаз, Гурджиев явил перед нами быка, бросающего вызов. В прошлом Гурджиев зарабатывал себе на жизнь множеством самых разных способов, но, насколько мне известно, никогда не зарабатывал на жизнь как актер или эстрадный артист. А ведь он наверняка мог бы