Создание человека - Кеннет Уокер
Мой визит в Париж был очень коротким, и я снова увидел Гурджиева лишь через несколько месяцев после его возвращения из Америки. Когда же я приехал в Париж, меня поразила огромная перемена, произошедшая в нем, и мне стало очевидно, что со времени нашей последней встречи его здоровье заметно ухудшилось. Дыхание его стало гораздо более затрудненным, а синюшный оттенок губ и лица углубился. Сидя так близко к нему, как сидел я, я имел возможность прийти к некоему предварительному диагнозу, и увиденное теперь немало меня встревожило. В обхвате он, казалось, увеличился, и хотя я не мог осмотреть его лодыжки, мне представлялось вероятным, что они тоже отечны. Общий его вид был видом человека, страдающего асцитом (жидкостью в брюшной полости), а его «синюшность» говорила о том, что сердце и кровообращение уже начинают испытывать непосильную нагрузку. Ранее я слышал от мадам де Зальцман, что в парижской группе Гурджиева было несколько весьма компетентных врачей и что двое из них присматривают за ним. Следовало ли им позволять ему быть на ногах при таком состоянии здоровья? Я сомневался в этом. Но мало кто в подобном состоянии вообще попытался бы делать все то, что Гурджиеву все еще удавалось делать. Девять человек из десяти к этому времени уже были бы прикованы к постели под наблюдением дневной и ночной сиделок. Гурджиев не был моим пациентом, да и сладить с ним как с пациентом было бы крайне трудно, но я решил при первой же возможности поговорить с ним о его собственном здоровье. Мне рассказывали, что недавно один сторонний врач высказал Гурджиеву свое медицинское заключение, хотя его об этом не просили, и Гурджиев ответил: «Вы, может быть, и очень умный доктор, но к тому же еще и великий дурак». Несмотря на риск, сопряженный с вмешательством в лечение Гурджиева, я решил поговорить с ним о его здоровье.
Удобный случай представился мне, когда меня позвали к нему в святая святых, чтобы попрощаться. «Мне говорят, вы сегодня уезжаете?» — сказал он. «Да, мне нужно возвращаться, — ответил я. — Спасибо за все, что вы...» Он отмахнулся от моих благодарностей. «Это ваш дом, и вам здесь всегда рады». Затем он указал на маленький столик в своей комнате. На нем Лиз расставила не только обычные кофейные чашки и сигареты, но и большую круглую жестянку, а поверх нее — бутылку водки! «Это для вас, а водки вам хватит на неделю, — сказал Гурджиев, указывая на столик. — Через неделю я найду возможность передать вам еще одну бутылку с кем-нибудь другим, кто будет возвращаться в Англию. В банке желе из гуавы. Возьмите одно, затем возьмите другое».
«Спасибо, но есть еще кое-что, о чем я хочу поговорить с вами. Я не ваш врач, господин Гурджиев, но не могу не смотреть на вас глазами медика и чувствую, что вы пренебрегаете своим лечением. Пожалуйста...»
«Мы со дня на день ждем самолетом особое лекарство из Америки. Мои врачи-консультанты запросили его по телеграфу, и я стану принимать его, как только оно прибудет».
— Да, но оно может вас и не вылечить, если только вы не ляжете в больницу или частную лечебницу и не получите также и другое лечение.
— В таком случае я лягу в больницу и буду делать то, что мне скажут, — ответил он с улыбкой. — Не забудьте свой подарок, — добавил он после того, как я попрощался с ним и повернулся к двери. — Приходите снова поскорее, и тогда я дам вам ещё. В его глазах таилось веселье.
«Смеялся ли он надо мной в глубине души?» Я довольно удручённо взял бутылку и затем, взглянув на Гурджиева, увидел, что он наслаждается шуткой. Как бы сильно я ни не любил водку, я почувствовал, как схожий клокочущий смех поднимается из самой глубины и во мне.
Я снова сказал ему: «До свидания», и закрыл за собой дверь кладовой — как оказалось, в последний раз. Я медленно спустился по каменной лестнице, ведущей в холл, и к тому времени, как я дошёл до него, смех во мне утих, сменившись чувством глубокой привязанности к человеку, которому все мы были столь многим обязаны. В тот миг я осознал, что мне предстоит очень многое рассказать тем последователям Успенского, которые до сих пор не соприкоснулись с источником всего нашего знания.
Но как смогу я облечь в слова всё то, что я теперь чувствовал к Гурджиеву? Я никогда прежде не встречал никого, подобного ему, и передать им верное впечатление о нём было бы трудно. Черта в нём, которую мне следовало попытаться донести до них, заключалась в том, что он был человеком бесконечного сострадания ко всему человечеству.
Две недели спустя до нас в Лондоне дошла весть о том, что некий американский врач, преданный последователь Гурджиева, прилетел из Штатов в Париж и благодаря исключительному упрямству и силе характера увёз Гурджиева в Американский госпиталь в Париже, где тот теперь проходил лечение. Мы с тревогой ждали дальнейших известий. Затем из Парижа в Лондон поступила череда отрывистых телефонных сообщений: «Откачивание жидкости из брюшной полости прошло успешно»; «Господину Гурджиеву лучше»; «Возникло тяжёлое осложнение»; «Господин Гурджиев в критическом состоянии»; «Господин Гурджиев умирает»; «Господин Гурджиев умер».
Гурджиев мёртв! В это трудно было поверить. Вся эта жизненная сила, вся эта мощь характера, весь этот ум, всё это сострадание; все эти поразительные черты Гурджиева исчезли. Какая катастрофа. Или, быть может, это не было катастрофой. Гурджиев был человеком, который столь многое планировал намеренно, вместо того чтобы позволять вещам происходить случайно. Не спланировал ли он, быть может, и собственную смерть? Это было вполне возможно. Быть может, он почувствовал, что мы все становимся слишком зависимы от него, и пришёл к выводу, что для развития его Работы лучше всего будет отойти в сторону? Это было маловероятно, но с таким человеком, как Гурджиев, никогда нельзя было быть уверенным. Он был способен на всё и даже на то, чтобы умереть, если бы Работа потребовала от него, чтобы он умер.
Гурджиев был похоронен в соответствии с обрядами и обычаями Греческой православной церкви, к которой он принадлежал. Я присутствовал на панихиде по нему, состоявшейся не в Париже, а в Лондоне примерно через неделю после его смерти. Она проходила в Русской православной церкви в Эннисмор-Гарденс, и с тех