Создание человека - Кеннет Уокер
Всё в Гурджиеве было крупного масштаба, так что никто не мог встретить его и беседовать с ним, оставаясь в состоянии безразличия. К нему либо чувствовали расположение, либо боялись его и испытывали к нему неприязнь. Это означало, что у него было столько же врагов, сколько и друзей. Преклонив колени в Греческой православной церкви в Эннисмор-Гарденс во время первой панихиды, я вспоминал некоторые из тех многочисленных бесед, которые мне выпала честь вести с ним. Я пытался вспомнить всё, что он говорил или писал в своих книгах, имеющее отношение к теме смерти. Я знал, что думал по этому поводу Успенский. Но что думал Гурджиев? Во «Всём и вся» (All and Everything) он пишет, что смерть — это священный Раскуарно. Это миг, когда некие более тонкие составляющие в человеке отделяются от его более грубого тела, миг, когда всё возвращается к источнику, из которого первоначально возникло. Но означало ли это, что после завершения этого процесса от этого конкретного человека не остаётся ничего индивидуального или характерного? Я знал, что Гурджиев принимал идею, которой придерживались и теософы, — древнюю индийскую идею о том, что более тонкие материи пронизывают более грубое тело человека и что эти более тонкие тела способны пережить распад более грубого тела. Но, как уже говорилось ранее, Гурджиев расходился с теософами в том, что утверждал: этими более тонкими телами обладают лишь более высокоразвитые люди.
Мне вспомнились также слова тоста, за который я часто пил, сидя напротив Гурджиева в другом конце стола, и я задумался о том, какое отношение имели слова тоста к трудной проблеме смерти и того, что происходит с человеком после. Казалось, Гурджиев снова проводил различие между обычным человеком и человеком более развитым. Тост, который мы все пили, гласил: «За всех тех, кто является кандидатами на достойную смерть, и за здоровье тех, кто является кандидатами на то, чтобы околеть как собаки!» Повторяя эти слова теперь тихо про себя, я сделал ударение там, где оно всегда делалось, — на слове «достойная». Оно неизменно ставилось на два этих исхода, чтобы подчеркнуть разительное отличие между судьбами двух разных категорий кандидатов. И когда я вновь повторил про себя эти слова, я мог видеть в своем воображении, как Гурджиев начинает поворачивать свою большую голову и с серьезным видом обводить взглядом стол, чтобы удостовериться, что все мы поняли всё значение этого тоста.
Гурджиев умер, но продолжал оказывать огромное влияние на всех нас, кто встречался с ним. Мы были связаны с ним, а также связаны друг с другом множеством различных уз, и особенно теперь — нашим чувством общей ответственности за продолжение Работы. И пока мои мысли блуждали в прошлом, я вспомнил еще один вечер в квартире Гурджиева. Это был вечер, когда во время ужина Гурджиев неожиданно спросил, сколько мне лет. Когда я назвал свой возраст, он сказал с улыбкой: «Ах, вы могли бы быть моим сыном. У меня много сыновей и дочерей, одни из них — от моей собственной плоти и крови, а другие — мои духовные сыновья и дочери. Теперь я делаю вас одним из моих духовных сыновей». Я был слишком охвачен волной чувств, чтобы дать подобающий ответ на честь, которую он только что мне оказал, и сидел там молча и в смущении. Теперь было слишком поздно. Теперь он уже никогда не узнает, насколько высоко я оценил его слова. Нет, по всей вероятности, он знал. Теперь я находил утешение в мысли, что человек с проницательностью Гурджиева наверняка понимал причину моего молчания. Возможно, было не столь важно, что я не попытался облечь собственные чувства в слова. Но мне всё равно хотелось бы получить формальное благословение моего духовного отца.
К счастью, смерть Гурджиева была весьма далека от того, чтобы стать концом Работы как в Европе, так и в Америке. Уход нашего учителя привел, пожалуй, к еще более быстрому распространению идей, которые его последователи получили от него. Благодаря мадам де Зальцман, главной помощнице Гурджиева в Париже, произошло сближение четырех основных центров, работающих в гурджиевском русле, то есть больших групп в Париже, в Лондоне и двух главных американских групп в Нью-Йорке и Нью-Джерси. Лондонская группа теперь также получает большую помощь от парижской группы. Несколько человек из французской группы Гурджиева приезжают каждую неделю, чтобы проводить собрания и обучать нас священным танцам и особым Движениям, которые составляют столь важную часть гурджиевских методов пробуждения человека ото сна. Еще одной поразительной чертой Работы в настоящее время является сильное чувство личной ответственности за ее будущее, столь заметное среди более старших членов французской, американской, английской и вспомогательных континентальных групп.
Гурджиев всегда придавал огромное значение ответственности и обязанностям тех, кто дольше всех работал с методами развития, привезенными им из своих восточных путешествий. Я вспоминаю один вечер в Париже, когда он говорил с нами на эту тему. Понимая, что я, вероятно, был самым старшим из присутствующих, за исключением его самого, он повернулся к тем, кто был моложе, и сказал: «Вы, должно быть, заметили, что я отношусь не ко всем одинаково. Я с особым почтением отношусь к старшинству, и вы должны поступать так же». Затем, посмотрев на меня, он добавил: «А вы, со своей стороны, должны выполнять свои особые обязанности как человек старший. Когда люди обращаются к вам за помощью, вы должны давать им то, на что они имеют право рассчитывать получить от вас. Всегда необходимо помнить о том, что у каждой возрастной группы есть свои подобающие обязанности, которые надлежит выполнять».
Это действительно общий принцип Работы: чем старше человек в Работе, тем большего от него или от нее ожидают. Проявления самолюбия и эгоизма, на которые закрыли бы глаза у более молодых и менее опытных людей, не могут допускаться у тех, кто находится в Работе уже долгое время.