Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон
Джейс посмотрел на часы. Пора домой, а по пути заскочить в кулинарию за ужином для Ральфа. На Пенсильванском вокзале он сядет на поезд до Ньюарка, там пересядет на автобус, а от остановки дойдёт пешком. Жаль, что «Харлея» у него больше нет: его украли в июле, а новый мотоцикл он всё никак не мог выбрать, откладывал покупку. Пока обходился велосипедом «Швинн», купленным в ломбарде «Золотой билет» неподалёку от дома Ральфа.
Он поблагодарил Скотти за выпивку, сказал, что ждёт придуманного в его честь названия, достойного такого великого героя, как он сам, получил барной тряпкой в лицо и вышел на улицу.
Примерно за четыре квартала до вокзала он заметил мужчину-хасида лет пятидесяти, который резко повернул в его сторону. Заметил потому, что еще минуту назад тот — в традиционном чёрном костюме, шляпе и с пейсами — с увлечением говорил по мобильному, будто обсуждал что-то действительно важное, а в следующий миг его лицо вдруг мертвенно обмякло. Он пошёл прямо на Джейса, всё ещё держа телефон у уха. Джейс подумал было, что тот собирается на него напасть: может, заядлый болельщик «Ойлерз» с долгой памятью? Но хасид подошёл вплотную и заговорил абсолютно бесцветным, чужим голосом.
— Мозбарох идёт, — сказал он.
— Ага, — ответил Джейс. — И вам мацовых шариков.
Обходя мужчину, он увидел, как лицо того вновь ожило: теперь на нём застыло озадаченное выражение, словно хасид никак не мог понять, почему этот верзила с ним заговорил. Затем он снова вернулся к разговору по телефону:
— …нет, так не готовят, шафран кладут только после…
«Сегодня город прямо-таки набит психами», — подумал Джейс. Впрочем… он каждый день ими набит, но это — «Мозбарох идёт»…
Он вдруг осознал: парень с тоннелями в ушах сказал то же самое. В точности то же.
Мозбарох. Что за чертовщина…
Он сделал ещё два шага и вдруг пошатнулся. Прижался спиной к стене и замер. Сердце бешено колотилось. Прохожие мельком бросали взгляды на ошеломлённого Голиафа и тут же ускоряли шаг. Джейс подумал, что вдобавок ко всем неприятностям у него, чего доброго, начался сердечный приступ.
Мозбарох.
Его прошиб холодный пот.
Он знал это слово. Имя. Да, это было имя. Знал — но понятия не имел, откуда. На этот раз оно пронзило его, словно удар копья: возможно, это был ужас, но настоящего ужаса он прежде никогда не испытывал. Страх и панику — да, изредка и мельком… но не ужас. А вот сейчас…
Возможно, это был именно он.
Это имя. Что оно, чёрт возьми, значит? И почему из-за него он чуть не рухнул на колени?
Он подумал было догнать хасида, но был уверен: если догонит — а это нетрудно — и спросит, что или кто такой Мозбарох, тот посмотрит на него как на сумасшедшего. Потому что послание исходило не от этого человека. Оно пришло от кого-то другого и откуда-то ещё; хоть убей, Джейс не мог этого понять.
Он выпрямился. Чертовщина. Сердце понемногу успокаивалось, всё будет в порядке. Пока. Он вытер лоб тыльной стороной ладони. Мозбарох. Наверное, придёт домой, включит телевизор и узнает, что это новый фильм, который выходит в эти выходные, а людям заплатили за то, чтобы подходить к незнакомцам и шептать «Мозбарох идёт», словно это конец света. Ага. Голливудским рекламщикам платят огромные деньги за такие идеи.
И всё же… он отчётливо чувствовал нависшую тень. Тяжесть. Уверенность. Нечто, чему не мог дать имени. Но что бы это ни было, оно подождёт: сначала чечевичный суп и луковый хлеб для Ральфа из кулинарии Брагмана на Хоторн-авеню.
В поезде он закрыл глаза и попытался расслабиться, но с трудом: этот Мозбарох не выходил из головы. Хорошо будет увидеть Ральфа, выпить пива и посидеть со стариком. Джейс никогда не знал настоящих родителей: воспитывался в детском доме в Оук-Парке, штат Мичиган, а в шесть лет его взяла семья, владевшая фермой к северу от Колдуотера.
Стряпня приёмной матери помогла ему набрать вес, а работа на ферме нарастила мышцы. Старина Па всегда говорил, что Джейс родился «крупным». Па надеялся, что он будет играть в американский футбол за университет Мичигана, но в первом классе старшей школы, играя тэклом, Джейс сломал другому мальчику ногу в двух местах, а в том же сезоне раздробил квотербеку рёбра. Тогда он впервые осознал, что совершенно не способен контролировать свою силу… а она была чудовищной и порой пугала даже его самого. Поэтому с футболом было покончено — по его собственному решению.
Как его занесло в хоккей? На коньки он встал ещё ребёнком. Это было похоже на свободу и полёт.
А хоккейная жесткость… ее вспышки… считались нормой, частью игры. Он много лет играл в низших лигах… Бриджпорт… Провиденс… Херши… Кливленд… Сиракьюс… и набрал больше штрафного времени, чем любые десять игроков, вместе взятые, но оставлял соперникам лишь синяки, изредка ломал рёбра, выбивал зубы-«капы». Защитная экипировка была ему другом и хоть как-то защищала остальных от больничной койки. В основном.
Он быстро заработал репутацию ледового вышибалы, грубияна и головореза. И стал подыгрывать этой роли, размахивая клюшкой, как мечом. При этом он забивал голы, привлекал публики не меньше, чем зрелищными драками, и к тому времени, когда его вызвали из «Хартфорд Вулф Пэк» в основной состав «Рейнджерс», прозвище уже прикипело: Мечник. Но и в НХЛ, у «синерубашечников», он слишком часто оказывался на скамейке штрафников из-за дурацких ошибок, не показывал прежней хартфордской результативности; спортивные журналисты стали воспринимать его — и писать о нём — как об обузе для «Рейнджерс». Всё уверенно катилось к катастрофе.