Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон

Ганнибалу объяснили, что поля огромные, а на плантации девяносто четыре раба: шестьдесят мужчин в двух бараках, запираемых после ужина, и тридцать четыре женщины в своём бараке напротив. Кроме того, четырнадцать детей разных возрастов, живущих с матерями. Ужинали в общей столовой между бараками. Рабочий колокол звонил в пять; ворота ограды вокруг посёлка и двери самих бараков отпирали в половине шестого, затем завтрак в общей столовой, а в шесть приезжала телега с корзинами. Работали с перерывами на воду до темноты. Раз в месяц мужьям разрешали навещать жён в отдельной постройке, служившей складом: там стояли столы и стулья, а в глубине лежали тюфяки для желающих. Обычно после порки вроде той, какую получил Ганнибал, рабу — или рабыне — давали два дня на отдых, но на третий ждали ещё более усердного труда. По воскресным утрам в здании склада проводили службу, но в восемь уже снова надо было быть в полях.

​— Добро пожаловать к Уиндэмам, — сказал Бёрди.

Ганнибал придержал Одиссея.

В дуновении ветра сотни колокольчиков на деревьях звучали странной, потусторонней музыкой: то взлетали тонкие высокие ноты, то рокотал низкий, похожий на гром гул. Над искривлёнными ветвями висела половинка луны. Он помнил, как вместе с другими рабами развешивал эти колокольчики, карабкаясь по лестницам и обвязываясь верёвками. Федералы могли сорвать многие из них, но немало ещё оставалось высоко в кронах.

​До дома теперь было недалеко, может быть, полмили. Пока звон то усиливался, то стихал, Ганнибал слышал стрекот сверчков и других насекомых в бурьяне и кустах. Он чувствовал на себе взгляды: лисиц, возможно, енотов или оленей. Или ещё кого-то, покрупнее и пока невидимого.

Он послал коня вперёд, чувствуя, как все ночные твари провожают его взглядами.

​На второй год пребывания Ганнибала на плантации Джеррод Уиндэм заболел. Двуколка доктора часто ездила по дороге между хлопковыми полями. Ещё через три месяца миссис Уиндэм уже в чёрном вдовьем платье стояла на балконе, наблюдая за работой рабов; набивая восьмую за утро корзину, Ганнибал старался смотреть на неё только краем глаза.

Бёрди говорил: «Наверное, продаст плантацию». Но она не продала. Развесили сотни колокольчиков. Вывеску из кованого железа на арке над главной дорогой с надписью «Уиндэм» сняли и заменили другой: «Уиндчаймз».

Бывали и праздники. Пышные, роскошные балы: из карет высыпали мужчины в элегантных фраках и женщины в струящихся платьях и шляпках с перьями. Тобин, Келси и ещё двое надсмотрщиков постаршинством пониже стали злее. Ганнибал видел, как Уилла Перри едва не запороли насмерть за яблоко, украденное с телеги с припасами. С того дня Уилл едва мог ходить, и его продали местному фермеру, по слухам, всего за полдоллара. Бесси Джонс надсмотрщик Макграт столь же безжалостно выпорол за дерзость: она остановила работу, требуя, чтобы ей и остальным женщинам в её группе дали больше воды под палящим июльским солнцем. Не прошло и недели, как она умерла, оставив двоих детей и убитого горем мужа.

Эти случаи и многие другие выводили огненно-волосую хозяйку в ярких платьях на балкон: она промокала уголки рта красным платком, будто вкушала изысканное блюдо, и смотрела.

Летом 1855 года что-то случилось. Праздники поредели; музыка, беспечный смех и свет фонарей из окон большого дома потускнели и вовсе угасли. «Белые в своих увлечениях ветрены, — говорил Джо Доббс. — Нашли другую хозяйку, в чью честь поднимать бокалы, и ушли тратить свои денежки».

Может, так и было. Большой дом опустел и казался тёмным даже при дневном свете. Когда хозяйку замечали на балконе, лицо её всегда прикрывала густая вуаль, словно от солнца. Докторская двуколка приезжала и уезжала несколько раз. Но вуаль оставалась.

«— Хозяйка сидит в своих покоях, — сказала как-то вечером Лавиния в общей столовой. — Больше мы её не видим. Купается одна, еду ей оставляют на серебряном подносе, на столике у двери. И клянусь… когда иду забирать пустую посуду… из комнаты пахнет… будто там что-то мёртвое.

Однажды утром зазвонил рабочий колокол, но вместо того, чтобы отправить мужчин от двадцати до тридцати лет в поле, Тобин и Келси согнали их на широкую зелёную лужайку перед большим домом и велели молча встать двумя рядами лицом к балкону. Ганнибал стоял среди них. Двери балкона открылись. Она появилась в белом платье с розовой и жёлтой отделкой; лицо скрывала жёлтая вуаль, а волосы, отведённые назад и перехваченные розовой лентой, горели, как факел.

Тобин шёл вдоль ряда и опускал хлыст на плечо каждому. Положив хлыст, он смотрел наверх, ожидал отклика, но отклика не было. Человек за человеком, он прошёл по ряду и достиг Ганнибала, стоявшего почти в конце. Когда хлыст коснулся его плеча, Ганнибал смотрел прямо перед собой, но краем глаза заметил быстрое движение красного платка.

​— Веди их работать, — сказал Тобин Келси. — Этот остаётся. — А затем нагнулся вплотную к уху Ганнибала: — Ну и невезучий же ты ублюдок. Хотя кто знает… может, счастливым сдохнешь.

— За что меня будут пороть? — осмелился спросить Ганнибал.

— Не для порки ты ей нужен. Искупаешься. Как следует отдраят. И одежду чистую дадут. Вино любишь? Небось и капли не пробовал. — Тобин ухмыльнулся. — Ну так теперь больше глотка получишь.

После того как Ганнибала отмыли щёткой и переодели в чистое, Тобин провёл его по задней лестнице особняка на широкую веранду, а оттуда — в кухню. Там его принял Макграт и вёл по коридору с красной ковровой дорожкой в самую большую комнату, какую Ганнибал видел в жизни: она была величиной с весь его барак; здесь стояли мягкие диваны, изящные кресла и полированные столы, под потолком висела хрустальная люстра, а в глубине белел мраморный камин с портретом хозяйки в золочёной раме над ним.