Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон

Остаток пути он пройдёт пешком. Здесь оставалось примерно четверть мили. Всадника на открытой дороге заметить легче, чем человека, который крадётся, не торопясь: после стольких лет раздумий и приготовлений спешить было незачем. Он был напряжён, но не боялся. Так или иначе это нужно было довести до конца. Однако в ней жило ведьмовское чутьё… она могла ощутить его приближение, учуять его — попробовать на вкус — в дуновении ветра. И где носит этого полоумного верзилу Ящерицу?

Лучше идти дальше пешком.

Ганнибал шагнул вперёд. Рука уже лежала под пиджаком на тяжёлом, придававшем уверенности револьвере.

Остальные хотели знать, что там произошло. Он помнил лишь костлявое тело, прижимавшееся к нему, судорожные толчки и визг. Помнил запах гнили, о котором говорила Лавиния. Только это он помнил отчётливо, ведь выпитая жидкость одновременно притупила его волю и разожгла похоть, хоть он и был с завязанными глазами в объятиях хозяйки Уиндчаймз. Конечно, он понимал, что произошло. Все понимали. Макграт понимал. На следующей неделе он ушёл с мешком за плечами прочь по дороге. Даже для него это оказалось слишком.

За следующий месяц выяснилось, что её любимцами стали четверо мужчин, включая Ганнибала. Он мог пытаться сопротивляться — все они могли, — но снадобье неизменно делало своё дело.

Правду рассказала кухарка, матушка Кимбро: доктор сообщил ей и прислуге, что миссис Уиндэм страдает тяжкой болезнью плоти. Болезнь называлась проказой. И хоть она была едкой, разъедающей, доктор уверял, будто она не из тех, что передаются другим, так что опасаться нечего. Только всем предстоит тяжёлое время, потому что лечения для миссис Уиндэм нет. Матушка Кимбро и остальная прислуга сходились во мнении: у миссис Уиндэм всегда была горячая кровь, она путалась с некоторыми надсмотрщиками и другими господами даже в браке с массой Джерродом. Теперь ради своих удовольствий ей оставалось обращаться лишь к невольникам: болезнь зашла так далеко, что ни один белый не взглянул бы на неё без содрогания, не то что не прикоснулся.

Пришёл день, когда четверых мужчин вновь вызвали, чтобы она выбрала одного, и Мейсон Уиллетт — женатый, с тремя детьми — отказался идти к дому.

Фигура в вуали на балконе подала знак платком, когда хлыст Тобина коснулся плеча Кентукка Адамса. В ту ночь Тобин, Келси и новый надсмотрщик, Клейтон, пришли с фонарями, стащили Мейсона, Ганнибала, Кентукка и Джеймса Оберли с коек и отвели в каменный сарай за оградой позади бараков. Там Ганнибал увидал, как Мейсона раздели догола, подвесили за щиколотки головой вниз и принялись хлестать плетью. Когда он терял сознание, в лицо ему плескали ведро воды. Порка продолжалась и продолжалась. Вопли Мейсона перешли в надломленный, безумный смех: пытка выбивала из него дух. В свете фонарей разлетались брызги пота и крови. Ганнибал заметил Клейтона, стоявшего поодаль в углу с рукой у рта. Тобин тоже заметил; плеснув в лицо Мейсону ещё ведро воды, он заставил Клейтона самого взяться за кнут.

Ганнибал надеялся, что скоро всё кончится — ведь Мейсон был уже полумёртв, — когда дверь открылась и вошла она.

На ней было розовое платье с перчатками и вуалью в тон; волосы скрепляли серебряные гребни. Проплывая мимо трёх своих любимцев, она тянула за собой шлейф запаха гнили. Она слегка кивнула, и порка продолжилась. Мейсон бормотал, плакал и смеялся одновременно, а Ганнибал молил Бога, чтобы тот просто отдал концы, если только это было в человеческих силах.

Потом Серена Уиндэм подала знак Келси, который снял с крюка на стене большие садовые ножницы и вложил ей в руки. Надсмотрщики отступили.

— Слабый, — услышал Ганнибал ее обращение к Мейсону. Хотя раб вынес невыносимое, он всё ещё плакал и смеялся, и от этого хохота любой мог сойти с ума. Голос женщины был грубым и скрипучим, будто покалеченным — словно рот её одеревенел и стянулся. — Я презираю слабых, — сказала она.

Затем Серена Уиндэм щёлкнула ножницами, и его яички упали на пол кровавым комком. Комната смеха — так это место стали называть. После той ночи сарай превратился в обитель ужаса, где любую мелкую провинность карали как настоящий мятеж. Среди ночи туда уводили и мужчин, и женщин; иногда мужа и жену заставляли терпеть мучения, глядя, как их ребёнка хлещут плетью, — и хозяйка присутствовала всегда. Ганнибалу и остальным это казалось полнейшим безумием — то, как миссис Уиндэм уродует собственное имущество; но теперь, когда, по слухам, хозяйка усыхала в своих роскошных платьях, пленница собственного поместья наносила ответный удар единственным доступным ей способом: слепой яростью голого насилия и господства над бесправными рабами.

Лавиния и Софи шептались, будто миссис Уиндэм разговаривает с кем-то в своей комнате, даже когда там никого нет. Софи клялась, что однажды слышала приглушённый голос, отвечавший ей, но слов разобрать не сумела. Она там стала ведьмой со своими банками зелий из семян болота Шани, говорила матушка Кимбро. Там она призывала самого дьявола и получала наставления, как уничтожить всех и всё вокруг.

Показались тёмные очертания дома с множеством труб. Ганнибал присел в кустах. Лунный свет блестел на осколках разбитых окон. Сам дом выглядел уродливым, перекошенным и искривлённым пожаром, который устроили фндералы. Изнутри донёсся собачий лай, а вслед за ним — другой, перекрывая первый. На глазах у Ганнибала в окне первого этажа проплыл одинокий фонарь. Он двигался от окна к окну, а потом замер: должно быть, его поставили на стол.

«Она знает, что я здесь», — подумал он. Собаки не нужны ей, чтобы понять это. Она знает.

«Ты мой любимец», — говорила она. В его сумеречном, одурманенном сознании голос из больного рта под вуалью отзывался гулким эхом.

«Мой любимец… мой любимец».

Ганнибал встал. Вытащил «кольт» из кобуры и со щелчком взвёл курок. Затем пошёл, держась затенённых кустов и бурьяна, а над ним колокольчики исполняли свою странную