Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон

​— Можно посмотреть, сэр? — спросил Ганнибал у Макграта. Тот ответил, что не возражает. Ганнибал поднял глаза и впервые увидел миссис Уиндэм вблизи — пусть лишь на портрете. Она была изображена стоящей в этой же комнате, по-видимому, при предвечернем свете, слегка повернув лицо к окну; в одной руке она держала букет цветов, а другую положила на глобус в резной подставке, стоявший в нескольких футах слева от Ганнибала. На ней было бледно-сиреневое платье с розовыми лентами у выреза. На портрете Ганнибал дал бы ей от силы двадцать лет: свежее лицо, едва заметная ухмылка, — но решил, что художник изрядно убавил миссис Уиндэм возраст, ведь Бёрди говорил: ей не меньше тридцати пяти. Лицо с высокими скулами и впрямь было красивым, а пышная грива огненно-рыжих волос в этом освещении вспыхивала яркими оттенками красного, оранжевого и золотого. Ганнибал оглядел комнату в поисках портрета массы Уиндэма, но так ничего и не нашёл.

— Сэр? — вновь осмелился Ганнибал. — Можно спросить, зачем я здесь?

​— Стой на месте и не дергайся, — буркнул в ответ Макграт.

Через несколько минут дверь в коридор бесшумно отворилась, и вошла другая горничная, по имени Софи, с серебряным подносом: на нём стояли маленькая бутылка золотистой жидкости и самый затейливый бокал, какой Ганнибал когда-либо видел. Она поставила поднос на полированный стол и вышла, даже не глянув на Ганнибала и не обронив ни слова.

— Налей себе вина, — сказал Макграт.

— Сэр?

— Ты слышал. Давай.

Ганнибал сделал, как велели.

— Выпей до дна, — сказал Макграт.

Ганнибал повиновался. Вкус был приторно-сладким, хотя под сладостью скрывалась какая-то неприятная горечь. Она быстро исчезла, но на языке осталось странное покалывание.

— Налей ещё. Выпей.

— Сэр, можно спросить…

​— Ты здесь, — сказал Макграт, — чтобы исполнять то, что прикажет миссис Уиндэм. — Вдруг в его суровом лице что-то изменилось. У него звякнули зубы, а челюсти судорожно сжались. Он уставился на ковровую дорожку. — Она ждёт послушания, понимаешь?

— Нет, сэр, не понимаю.

​— Просто пей. И молчи. Говорят, миссис Уиндэм любит возиться с кореньями у себя в саду. Бродит там по ночам, в темноте. Ухаживает за тем, что растёт позади дома, за семенами с болота Шани. — Макграт по-прежнему не смотрел на Ганнибала. — Допей бутылку, — сказал он низким голосом, в котором Ганнибалу почудился оттенок дурноты.

Когда бутылка опустела, во рту осталось вязкое, маслянистое послевкусие. Если это вино, то чистая колодезная вода куда лучше.

​— Теперь пойдёшь наверх, — сказал Макграт. — Молчи, — приказал он, прежде чем Ганнибал успел вымолвить хоть слово изумления. — По мне, это чертовски скверное дело, но пока я работаю на хозяйку, делай, что хозяйка велит. Слышишь?

​— Слышу, сэр, — ответил Ганнибал, потому что Макграт, кажется, именно этого и ждал… и было странно слышать собственный голос… какой-то невнятный… далёкий, словно говорил кто-то другой на другом конце залы.

— Пошли, — сказал Макграт.

​Поднимаясь по широкой изогнутой лестнице с Макгратом за спиной, Ганнибал чувствовал: сердце бьётся так тяжело, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Дыхание с хрипом вырывалось из лёгких. Ступени словно колыхались перед ним, и пришлось вцепиться в перила обеими руками. И в то же время по телу неслась волна неистовой энергии, необузданное пламя, чуть не заставившее его обернуться и ударить Макграта изо всех сил. Однако он понимал, что ноги держат плохо, и даже если беспорядочный взмах кулака лишь заденет челюсть Макграта, к утру его самого просто забьют насмерть.

Перед большой дверью из белого дуба на верхнем этаже с мраморного столика свисала полоса чёрной ткани.

— Надень, — сказал Макграт. — Завяжи крепко.

Глаза Ганнибала теряли способность различать предметы, всё расплывалось, но он понял: это повязка. Сзади на голове нужно было завязать шнурки. Он хотел заговорить, спросить «зачем?», но голос уже не повиновался ему.

Когда повязка была надета и Макграт её проверил, надсмотрщик наклонился к нему и осторожным голосом сказал:

— Слушай меня, Тарп. Не пытайся снять. Это я тебе добра желаю. Не трогай.

Ганнибал услышал, как Макграт стучит в дверь. Звук казался сотней кулаков, колотящих в сотню дверей. Он услышал, как дверь открылась: хорошо смазанные петли издали едва различимое шипение.

Потом пальцы в перчатке обхватили его руку, и его втянули в комнату.

— Тпру, — негромко сказал Ганнибал. Одиссей послушался.

Над дорогой стояла арка. В синем лунном свете было видно, что время и непогода сделали своё дело. Надпись «Уиндчаймз» превратилась в ржавое пятно: буквы «i» и «e» отвалились. За аркой деревья вновь смыкались, и на высоких ветвях в движущемся воздухе разговаривали колокольчики. За следующим поворотом дороги начнутся хлопковые поля, а за ними покажется дом.

Слушая колокольчики, Ганнибал думал, что они были первым признаком её безумия. Но, возможно, она была безумна уже тогда, когда отравила Аарона Моузли: теперь Ганнибал не сомневался, что то же самое она сделала и с Джерродом Уиндэмом. А балы… она пыталась найти покупателя на плантацию, но потом… из-за того, что произошло позже, из-за её болезни никто не захотел рисковать и связываться с этим местом. Одно название болезни вызывало кошмары. А находиться рядом с ней, здесь, в Уиндчаймз? Богатым плантаторам хватало и других владений, так что Серена Уиндэм стала пленницей собственного поместья.

Возможно, она была безумна задолго до того, как первая капля крысиного яда попала в холодный чай Аарона Моузли. Кто знает?

Он спешился, привязал Одиссея к низкой ветке и отвязал дорожную сумку. Вынул коробку патронов для «кольта» и набил ими оба кармана: кто знает,