Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон

Рабов постоянно покупали и продавали. По заведённому порядку одного из новичков без всякой причины пороли на глазах остальных — как сделали когда-то и с Ганнибалом, — чтобы как следует всех запугать. Однажды телега привезла пятерых мужчин и трёх женщин. Взглянув на одну из них — темнокожую красавицу, которую, как он узнал, звали Алисией, — он сразу подумал: она станет его женой.

Он ухаживал за ней неспешно, за ужинами в общей столовой. Хозяев у неё прежде было немало. Она служила горничной, и следов от плети на её теле не было. Когда он впервые получил возможность поцеловать её, ему показалось, будто этого мгновения он ждал всю жизнь. Всё было так правильно, так неизбежно естественно. Она чувствовала то же и сказала ему об этом.

«Возьми и спроси её, — сказал Бёрди. — Господи, парень! Прыгайте через метлу, пока можете, моложе не станешь!»

Ганнибал набрался духу, сделал ей предложение, и третьего марта 1858 года он и его темнокожая красавица Алисия прыгнули через метлу.

«Мой любимец… мой любимец».

​С револьвером в руке он поднялся по сломанным ступеням. Входная дверь была распахнута и провисла на петлях. Собаки вновь залаяли и так же внезапно смолкли. Фонарь всё так же стоял у окна. Ганнибал вошёл; старые, подгнившие от дождей половицы под ногами были рыхлыми, как болотная грязь.

Алисия носила ребёнка. Мальчика решили назвать Джорджем, в честь её отца; девочку — Марси, в честь жены его старого учителя, Тайтуса Кейда. Срок приближался. Они вместе чувствовали, как малыш толкается.

Ганнибал поднял фонарь: сделав ещё несколько шагов, он понял, что часть пола обвалилась. Свет превращал его в открытую мишень, но рисковать сломать ногу он не мог. Он чувствовал запах пепелища, куда обрушилась половина особняка. Этот запах… и её гнилой смрад, стожавший в воздухе. По полу были разбросаны кучки собачьего помёта и кости мелких животных. Стены, некогда украшенные дорогими картинами и пышными гобеленами, треснули и почернели от огня. Он ступал осторожно, всеми чувствами ловя любой звук и движение. Собаки были где-то здесь. Она была где-то здесь. Тут же мог быть и её новый слуга. Он держал «кольт» в опущенной руке, зафиксировав палец на спусковом крючке, продвигаясь в глубину этих развалин.

«Мой любимец. Ты знаешь, что ты мой любимец, Ганнибал. Я хочу тебя, только тебя».

Он не мог больше продолжать. Не с любимой женой и ребёнком, которому оставались считаные дни до рождения. Не мог. Поэтому холодным декабрьским днём 1859 года он сказал Тобину: когда придёт вызов, он в дом не пойдёт и вынесет любую порку, любое наказание, которое она ему назначит; она может содрать его спину до костей и отрезать ему яйца, если ей хочется, потому что вот-вот родится его ребёнок, его потомок, его продолжение в будущем, но в дом он не пойдёт, и никто на земле его не заставит.

— Я ей скажу, — ответил Тобин и мрачно улыбнулся. — Отдыхай спокойно, Ганнибал. Заслужил.

Четыре ночи его не трогали.

На пятую пришли за ним.

Залночь его стащили с койки, руки связали спереди, а ноги спутали так, что он едва мог шагать. Его вытолкали на ледяной ветер и погнали в Комнату смеха, где в жёлтом свете фонарей он увидел Алисию: уже обнажённую, подвешенную за щиколотки. Глаза её распухли от побоев; она плакала.

— Нет! — закричал Ганнибал. — Прошу, ради Бога… нет!

Потому что он увидел в углу фигуру в вуали: фиолетовое платье, тяжёлое серое пальто с белым меховым воротником — а в руке в перчатке, на которой ещё сохранялись все пальцы, блестел кривой нож.

​Он рухнул перед ней на колени, пока Тобин, Келси, Клейтон и ещё двое стояли и смотрели. Ган пытался обхватить её ноги, но путы не позволяли; и пока он умолял, просил, рыдал и обещал всё на свете, злой ветер, круживший снаружи Комнаты смеха, будто только усиливался и уносил его отчаянный голос.

Справа, за дверью, послышался скрип. Он был похож на скрип кресла-качалки. Кажется, за дверью находилась та комната, где висел её портрет — такой величественный и высокомерный. Он продел дужку фонаря на ствол револьвера, взялся за ручку сдвижной двери и толкнул её. Дверь издала высокий, тонкий визг, который показался Гану скрежещущим эхом всех голосов, кого пытали и убивали на этой плантации… и в свете фонаря явилась она, спокойно сидящая в кресле-качалке возле слабого красного огня в разбитом, почерневшем очаге.

Она вспорола Алисию, и всё вывалилось наружу. Вспорола от промежности до пупка; работа давалась ей с трудом, так что Тобину пришлось вмешаться и помочь направить лезвие. Затем, словно этого ужаса перед залитыми слезами глазами Гана было мало, Келси сунул руку внутрь Алисиного тела и вытащил маленькое существо, ещё не готовое к этому миру, а хозяйка Уиндчаймз отложила нож и взяла в руки ножницы.

​— Наконец-то, — сказала Серена Уиндэм. Из изъеденного проказой рта под жёлтой вуалью вырвался сухой, иссушённый шёпот. Она перестала качаться и крепко сжала единственную верёвку, связывавшую двух мускулистых псов: те по обе стороны от неё поднялись, скребя когтями по полу.

​— Наконец-то, — повторила она. — Ты вернулся, Ган.

Там, в Комнате смеха… там, где снаружи визжал ветер, где ад разверзся до самых тёмных глубин, а безумие рвало рассудок Ганнибала Тарпа…

…там, в Комнате смеха, он видел, как Серена Уиндэм обхватила ножницами шею его сына и отсекла ему голову, которая упала на запятнанные кровью камни.

— Всегда знала, что вернёшься, — сказала она и снова закачалась. Псы глухо рычали, в их глазах отражался блеск тлеющих углей. — Трудный путь, Ган? — Он не ответил, и она продолжила: — Вижу, что трудный. Глаз потерял? Мне всё равно. Я сама один