Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон
Здравствуйте, мистер Маккаммон. Вас часто сравнивают со Стивеном Кингом. Как вы к этому относитесь?
Считаю это огромным комплиментом. Но, похоже, подобные сравнения ещё и очень злят некоторых людей — обычно самых ярых поклонников Кинга. Вот этого я понять не могу.
У вас был почти десятилетний творческий перерыв, завершившийся «Голосом ночной птицы». Почему вы тогда остановились и, что важнее, что заставило вернуться к писательству?
Причина перерыва заключалась в том, что я чувствовал неприязнь со стороны поклонников Кинга из-за того, что сравнения с ним часто были в мою пользу. Мне казалось, нужно сделать что-то за пределами того, что считалось нормальными границами жанра ужасов. Я всегда любил историю, поэтому написал «Голос ночной птицы», но пережил настоящий ад с редактором крупного нью-йоркского издательства. Она совершенно не понимала ни книгу, ни эпоху и хотела изменить текст настолько радикально, что я не смог бы с этим жить. Мы просто не сошлись во взглядах, всё превратилось в катастрофу, поэтому я забрал «Голос ночной птицы» из Нью-Йорка и вернулся домой. Продать книгу куда-то ещё я даже не мог попытаться: мой тогдашний агент сказал, что больше она никому не нужна.
Что произошло дальше?
Тогда я попробовал написать чистый исторический роман The Village — о группе русских актёров и актрис, которых во время Второй мировой отправляли развлекать войска. В тот момент я собирался полностью переключиться на историческую прозу, у меня уже было несколько идей. Но ни один издатель не хотел покупать The Village, потому что имя Роберта Маккаммона ассоциировалось с хоррором — и именно хоррор я, по их представлению, был обязан писать.
Что вы чувствовали из-за всех этих ожиданий?
Мне казалось, что я заперт в ловушке. Если останусь в хорроре, буду и дальше ощущать неприязнь со стороны небольшой, но очень громкой части поклонников Кинга; при этом мне не удавалось опубликовать ничего, кроме хоррора. Нужно помнить: тогда буквально всё, что я писал, сравнивали с Кингом. Последней каплей стал чат, на который я случайно наткнулся: поклонники Кинга обсуждали, что мой роман «Моё!» якобы списан с книги, которую Кинг когда-то говорил, что хотел написать; следовательно, я где-то прочитал или услышал о его идее и украл её. Для меня это было уже слишком.
Я понял: что бы ни сделал, оригинальным меня всё равно никогда не признают.
Я решил, что карьера окончена, и перестал писать. Я выгорел из-за постоянной борьбы, злости и ощущения, что просто буксую на месте. Через несколько лет местное издательство предложило выпустить «Голос ночной птицы», Pocket Books приобрело права на издание в мягкой обложке — и я снова оказался в издательском мире.
Забавно, что я уже несколько раз пытался уйти из издательского бизнеса, потому что выгорал именно от его деловой стороны, но каждый раз что-нибудь затягивало меня обратно. Хорошо это или плохо для моего психического здоровья — вопрос всё ещё открытый.
Вернёмся в прошлое. Вы говорили, что росли одиноким, а пишущая машинка и книги стали для вас побегом и способом обрести покой. С тех пор в этом отношении что-нибудь изменилось?
Нет.
Тогда двинемся вперёд. Вы работали редактором. Помог ли этот опыт вашему писательству?
Я был редактором в местной газете: писал заголовки и проверял материалы. Помню, мне хотелось писать для газеты самому, и я составил список идей для газетных очерков, а потом показал его редактору городского отдела. Он очень жёстко заявил: пока он занимает эту должность, я никогда не напишу для газеты ни одного такого материала, потому что я копи-редактор, а не автор.
Если отвечать на ваш вопрос, уже в молодости я понял: непомерное самомнение способно разрушить всё, к чему прикасается, а глупые люди очень часто встают на пути любого творчества.
С такими людьми я потом сталкивался в издательском бизнесе снова и снова. Карьера у меня была довольно тяжёлой. Если бы пришлось прожить её заново, возможно, я всерьёз подумал бы о том, чтобы со всех ног убежать в другую профессию. Но, с другой стороны, именно это я умею и именно это у меня получается. И совершенно верно, что само письмо для меня — особое время и место глубокого покоя. Значит, вероятно, этим мне и предназначено заниматься.
В ваших книгах много насилия и натурализма, но человеческое начало всегда остаётся сильным. Кажется, этот способ письма усиливает внутреннюю борьбу героев и делает внешние события её проявлением. Если бы вам пришлось самому стать персонажем, в какую метафорическую ситуацию вы бы себя поместили?
Запертым в ситуации, которая кажется безнадёжной, но всё равно находящим в себе силу продолжать борьбу — даже понимая, что, возможно, и даже скорее всего, в конце не победишь.
Главный герой «Жизни мальчишки» в конце побеждает. Лично мне книга особенно дорога потому, что возвращает память о простых, но сильных и важных радостях юности, о том, каково было держать сердце открытым всему, что встречаешь, — о том, что взрослые, кажется, забывают. При этом роман довольно мудро смотрит на жизнь и очень отличается от ваших остальных вещей. Планируете ли написать что-нибудь в похожем стиле?
Не