Битва за Юкатан - Алексей Птица

Мне не хотелось встречаться с чужими глазами, с вопросами, на которые у меня не было готовых ответов. Всё, что произошло в асьенде за время моего отсутствия, мне рассказал Пабло, которого я отправил туда гораздо раньше, ещё до того, как поехал к губернатору. Он вернулся до момента, как я принял решение о приезде, и его лицо, обветренное и усталое, говорило больше, чем его слова.

Рассказы Пабло касались всех аспектов жизни асьенды, даже тех, которые он не сильно понимал, но, отвечая на мои вопросы, он рассказал всё необходимое и интересное для меня. Изменилось практически всё. Пеоны, которые когда-то работали на меня, опять стали жить хуже, но за время аренды многие успели скопить небольшой запас, как продуктов, так и денег, и на словах они не забыли обо мне.

Некоторые даже крестились, когда упоминали моё имя, будто я святой, но это лишь слова. Остальная жизнь асьенды по результатам управления церковью изменилась очень сильно, и не сказать, что к лучшему. Потому что одно дело — пожелания, а совсем другое — конкретные слова, подкрепленные делами.

Несмотря на бесплатную аренду земли, уклад жизни постепенно вернулся к прежним правилам. Радовало то, что именно для моих работников это не произошло быстро, да и не посмели в моё отсутствие церковники и управляющие вернуться к беспощадной эксплуатации. Слухи обо мне ходили самые разные, и никто не хотел рисковать своим здоровьем, а то и жизнью, насаждая новые порядки, хотя попытки к подобному имелись.

А вот в ближайшей округе индейцы работали на полях хенекена как проклятые, с утра до ночи, под палящим солнцем, получая за свою работу едва ли треть от стоимости труда. Они недоедали, быстро старели, и человек, которому едва исполнилось тридцать лет, уже считался глубоким стариком, если, конечно, в таких условиях доживал до этого возраста.

Я смотрел на лица индейцев, когда проезжал мимо, и в их глазах читалась та особенная пустота, которая бывает у людей, потерявших надежду. И это ещё они хорошо жили, благодаря тому, что здесь не свирепствовала антисанитария, как в мелких и крупных городах, где существовали аналоги бразильских фавел, с таким уровнем распространения заразных болезней, что их проще было сжечь, чем обустраивать и пытаться навести там порядок.

Сейчас я стоял на краю поля, вдыхая запах сухой земли и пота, и чувствовал, как внутри меня поднимается глухая ярость. Это моя земля, мои люди, но я не мог ничего изменить, по крайней мере, одномоментно, но обязательно это сделаю. Я повернулся к Пабло, который стоял рядом, и тихо спросил.

— Они помнят меня?

— Помнят, сеньор, — ответил он, и в его голосе послышалась горечь. — Они ждут вас, но боятся о том говорить. Слишком много глаз, слишком много ушей, и о вас не говорят больше ни управляющие, ни местный падре.

Пабло не знал, что я уже не де ла Барра, а де Ланда, и асьенда снова моя, да это и не к чему пока ему знать.

Я кивнул, понимая, что он прав, но срок возвращения в асьенду ещё не настал, возможно, меня уже и не узнают, слишком много времени прошло, и слишком сильно я изменился. Я развернулся и пошёл к лошади, чувствуя, как за моей спиной остаются поля, которые вновь стали моими, и люди, которые всё ещё ждали меня. Я знал, что вернусь, и когда я окажусь здесь, всё вновь изменится. Я сжал поводья и, не оглядываясь, поехал прочь, оставляя за собой пыльную дорогу и тяжесть невысказанных обещаний.

Дорога назад много времени не заняла, и на протяжении всего пути я размышлял о будущем и о том, как мне собрать многочисленный отряд из местных индейцев и прокормить его. По всему казалось, что мне придётся создавать систему набора людей со всех концов Юкатана и уводить их к сельве, где организовать полевой лагерь и, согласовав свои действия с федералами, решить проблему раз и навсегда. Ну, что же, пусть так.

Вернувшись в Мериду, я сразу почувствовал, как городская суета обволакивает меня своей привычной тяжестью. Узкие улочки, наполненные запахом жареного мяса, пыли и дешёвого табака, казались мне одновременно чужими и такими знакомыми. Я остановился в гостинице, где снял комнату ещё до отъезда, и первым делом спросил у хозяина, не поступало ли для меня вестей.

Хозяин, пожилой метис с вечно заспанными глазами, встретил меня привычным кивком, но когда я спросил, нет ли для меня вестей, он отрицательно покачал головой. Однако едва я успел смыть дорожную пыль и переодеться, как в дверь постучали. На пороге стоял молодой парень в форменной одежде, им оказался посыльный из резиденции губернатора. Он молча протянул мне сложенный лист бумаги, скреплённый сургучной печатью с гербом губернатора Юкатана, и, дождавшись, пока я возьму письмо, повернулся и ушёл, не сказав больше ни слова.

Я развернул бумагу и быстро пробежал глазами по нескольким строчкам, написанным аккуратным канцелярским почерком. Губернатор Карлос Пеон Мачадо приглашал меня на повторную аудиенцию. Сегодня же, ближе к вечеру. Значит, что-то изменилось, или он передумал, или, что ещё вероятнее, получил новые сведения, которые заставили его вновь взглянуть на меня как на инструмент, который можно использовать.

Почувствовав, как внутри поднимается привычное напряжение, я сунул письмо в карман и, накинув на себя свежую рубашку и жилетку, проверил по привычке, как сидит на поясе револьвер, после чего вышел на улицу. Вечерний воздух оказался тёплым и влажным, и я чувствовал, как капли пота тут же выступили на лбу из-за жары.

Не став тратить время на лишнюю поездку в монастырь, я отправил с Пабло короткую весточку падре, чтобы он знал, что я уже в городе. В записке я написал всего несколько слов: «У меня всё хорошо. Скоро вернусь». Мне не хотелось заезжать к нему лишний раз, слишком много глаз и ушей могли следить за мной. Я решил, что лучше встретиться с ним после аудиенции, когда я узнаю, чего хочет губернатор.

Резиденция губернатора встретила меня приглушённым светом фонарей и тенистыми аллеями внутреннего двора, где журчал фонтан, окружённый пальмами. В этот раз меня не заставили долго ждать. Секретарь, тот же сухой чиновник в очках, уже стоял у входа и, увидев меня, молча кивнул, приглашая следовать за ним.

Мы прошли по знакомым коридорам, мимо портретов