Битва за Юкатан - Алексей Птица

Я на мгновение задумался, чувствуя, как в голове выстраивается план, обдумыванием которого я занимался уже несколько дней.

— Возле асьенды Чоколь, — ответил я. — На своей земле это сделать мне намного удобнее, чем где-либо ещё, и как раз за это время я брошу клич о наборе по всей округе. Думаю, что люди ко мне потянутся, и я смогу набрать столько, сколько нужно. Я буду находиться там месяц, после чего перемещусь ближе к местам боевых действий, где соберу всех своих индейцев, вызвав их из сельвы. После подготовки я начну активные боевые действия, заодно согласовав их с высшим военным руководством мексиканской армии, если вы мне в этом поможете.

Губернатор кивнул, и в его глазах мелькнула уверенность человека, когда он видит, что его план начинает обретать реальные черты.

— Вы получите всю возможную помощь в кратчайшие сроки, — заверил он, — всё, что в моих силах. С командующим федеральной группой войск я поговорю сам, и он согласует с вами своё наступление. Возможно, вам придётся приехать снова в Мериду, чтобы встретиться с ним, или уже посетить его в Вальядолиде.

— Я думаю, что лучше в Вальядолиде.

— Хорошо, пусть так, — сказал губернатор, и в его голосе послышалось явное удовлетворение.

Я встал, поклонился, после чего мы обменялись короткими взглядами, которые передавали больше, чем могли выразить слова. Склонив голову в уважительном жесте, я вышел из кабинета, и дверь за мной закрылась с тихим, почти бесшумным щелчком. Выйдя в коридор, я позволил себе радостную улыбку, пользуясь тем, что в нём не оказалось ни души. Этот разговор, я надеюсь, окажется судьбоносным. Что же, я на пути к завершающей битве. И да помогут мне боги!

Когда я вышел на улицу, вечерний воздух ударил в лицо, влажный, тёплый, наполненный запахами города, который уже начинал затихать к ночи, как будто он приветствовал меня своим влажным дыханием. Где-то вдалеке слышались голоса, звон посуды, редкий лай собак, и всё это смешивалось в тот особенный шум, который бывает только в южных городах, когда день уступает место ночи.

Я остановился на мгновение, поднял голову, посмотрев на небо, где уже зажигались первые звёзды, и почувствовал, как внутри меня зарождается что-то новое, наверное, осознание того, что путь, который я выбрал, станет либо моим триумфом, либо моим концом. Я сжал рукоять револьвера в кобуре, который носил с того самого дня, когда впервые ушёл в сельву, и ощутил, как холодный металл отдаётся в ладони. Этот револьвер стал для меня не просто символом, он стал обещанием, которое я должен выполнить, даже если для этого потребуется пройти через ад.

Постояв несколько секунд на улице, я зашагал по ней вперед, растворяясь в сумерках Мериды. Шаги мои были уверенными, и я знал, что завтра начнётся новый день, который принесёт новые проблемы и решения. Но это приятные испытания и ожидаемые проблемы, а что может быть лучше предсказуемости? Наверное, только стабильность и уверенность в завтрашнем дне, чего всем и желаю.

Переночевав в гостинице, я с раннего утра отправился к падре. В голове моей всё ещё звучал разговор с губернатором, и я прокручивал его снова и снова, как старую песню, которую невозможно забыть. Я собирался рассказать падре всё, что сказал мне губернатор: и о деньгах, и о войсках, и о том, что я согласился на это дело. Но главное, о чём я хотел поговорить с падре, это о том, что мне нужно вывезти из сельвы жену детей и спрятать их в каком-нибудь монастыре.

Девочки растут, и их лучше уже сейчас отдать в женскую школу для обучения, но на привилегированной основе, чтобы никто не знал их настоящих имён. Возможно, это не лучшее решение, но в сельве становится слишком опасно, тем более, когда идут боевые действия. Поэтому семью нужно вывезти и спрятать.

Монастырская калитка уже ждала меня, и когда я постучал, мне открыл тот же молчаливый служка, что и в прошлый раз. Он кивнул, узнав меня, и сразу же провёл в келью. Падре Антонио сидел в своём кресле, перебирая чётки, и когда я вошёл, он поднял на меня глаза. В них плескалась тихая мудрость и вселенская печаль человека, понимающего, что дни его пребывания в этом мире уже сочтены, а ещё в них стояла усталость, смешанная с надеждой, как у человека, который уже не ждёт чуда, но всё ещё верит в него.

— Садись, Эрнесто, — сказал он, указывая на стул напротив. — Я уже вижу по твоим глазам, что разговор с губернатором оказался нелёгким, но зато радостным для тебя. Рассказывай, я слушаю.

Я сел, и слова полились сами собой, о том, что я согласился, о том, что мне дали деньги и оружие, о том, что я должен взять Чан-Санта-Крус за полгода. Я говорил, и падре внимательно слушал, не перебивая, изредка кивая в такт моим словам или своим мыслям, и я чувствовал, как каждое его молчаливое одобрение придаёт мне силы.

Рассказав обо всём, я сделал паузу, выслушивая уточняющие вопросы падре, сам задумавшись совсем о другом, ища удобного момента, чтобы рассказать падре о том, что тяготило мою душу. Через некоторое время нашего неспешного разговора этот момент настал.

— Падре, я должен попросить тебя о помощи. Не для себя, а для… — я сделал многообещающую паузу, чувствуя, как внутри меня поднимаются разнородные чувства. — Я давно хотел тебе сказать, что у меня есть жена. Индейская женщина, её зовут Ишчель. Мы не венчались, не было священника, ничего, но она моя жена, и у нас две дочери: Мария и Тереза. Они живут в сельве, и я боюсь, что если меня убьют, их никто не защитит. Крусоб могут отомстить им, и поэтому я хочу вывезти их из сельвы. Спрятать в каком-нибудь монастыре, подальше от войны и от чужих глаз. Я хочу, чтобы они оказались в безопасности, получили образование и уверенность в завтрашнем дне. У них должно быть будущее, несмотря ни на что, даже если меня вдруг не станет.

Падре смотрел на меня долго, обдумывая мои слова, которые оказались для него неожиданностью, и я видел, как его лицо меняется. В его глазах сначала мелькнуло удивление, потом понимание, потом та особенная теплота, которая появляется у людей, когда они слышат то, что редко слышат от других. Затем падре опустил глаза на свои сложенные руки, и я заметил,