Битва за Юкатан - Алексей Птица

Я не понимал, что мне делать с этим чувством, но я знал, что теперь должен идти вперёд, чтобы оправдать эту гордость. Я шёл по двору, и каждый шаг уносил меня всё дальше от этой кельи, забирая с собой самые приятные мгновения в своей жизни.

Выйдя за ворота монастыря, я ненадолго остановился и посмотрел на улицы Мериды, которые в этот час бурлили жизнью. Неподалеку слышались голоса торговцев, звучал звон колоколов, разносясь по округе, а стук копыт по мостовой многочисленных лошадей напоминал, в какое время я живу.

Я вдохнул полной грудью жаркий воздух и почувствовал в себе прилив новых сил. Впереди меня ждут новые вызовы, но я готов к ним, и эта уверенность стоит дороже любого золота. Я сжал рукоять револьвера в кобуре, черпая в нем холодное спокойствие, и зашагал по улице, направляясь в свою гостиницу.

Оставшись один в тишине кельи, падре Антонио подошёл к столу и сел за написание письма. Свет из узкого окна уже клонился к полудню, но он не чувствовал ни голода, ни усталости, только то привычное, почти забытое чувство сосредоточенности, которое всегда появлялось у него, когда он брался за перо. Мысли о том, что его сын сейчас направляется в асьенду, чтобы начать сбор отряда, ещё витали в воздухе, но падре уже переключился на следующую задачу: обеспечить будущее Эрнесто бумагами, связями и деньгами — всем тем, что на первый взгляд не видно, но что определяет успех всего дела.

Он взял лист гербовой бумаги, обмакнул перо в чернильницу и начал писать первое письмо в Рим, кардиналу Ростиньяни. Его почерк, мелкий и аккуратный, покрывал строки ровно и уверенно. Он писал о том, что Эрнесто де Ланда, он же Барра-Юм, приступает к формированию отряда численностью до тысячи человек для окончательного подавления крусоб.

О том, что оружие и деньги частично поступят от местных плантаторов, частично через посредников, приближённых к церкви. Он не скрывал гордости за сына, но излагал факты сухо и деловито, потому что в таких письмах эмоции излишни.

Закончив письмо, он запечатал его сургучом с печатью монастыря и отложил в сторону, чтобы оттиск остыл. Затем взял новый лист и начал второе письмо, уже в Мехико. В нём падре благодарил одно высокопоставленное лицо, с которым у него имелись давние связи, за то, что оно смогло донести его мысль о необходимости создания добровольческого отряда напрямую до военного министра.

Затем он перешёл к главному: к вопросу о подписании приказа о присвоении Эрнесто звания капитана, как командиру этого отряда. Он уточнил, что отряд уже набирается, и что в случае достижения им численности в пятьсот человек и успешных действий, а тем более в тысячу и полной победы над крусоб, следует предусмотреть возможность дальнейшего повышения в звании.

Он писал осторожно, но настойчиво, потому что знал: в бюрократической машине нельзя оставлять ни одного шва незашитым. Падре предусматривал всё и дёргал заранее за все ниточки, которые могли помочь в этом деле. Здесь нет мелочей. Положительный результат достигался только в одном случае: когда все, от кого зависело решение, оказывались в доле, либо получив взятку, либо имея какие-то скрытые, но выгодные преференции.

Падре знал эту игру и умел в неё играть, потому что за годы службы он собрал достаточно информации, чтобы понимать, кому и что можно предложить, чтобы они сказали «да» в нужный момент.

Он отложил перо, перечитал письмо и остался доволен. Теперь необходимо отправить его и ждать результата. Но в голове его уже зрела новая забота: как повлиять на командующего федеральной армией на Юкатане, чтобы тот начал наступление и оттянул на себя основные силы крусоб, пока Эрнесто станет действовать в тылу.

Он пока не знал, как это сделать, но был уверен, что найдёт способ, потому что без этого любой успех Эрнесто мог оказаться временным. Падре встал, подошёл к окну и посмотрел во двор, где служки уже зажигали вечерние светильники. Он прошептал короткую молитву, чувствуя, как его слова теряются в тишине вечера, но уносятся куда-то дальше, где, возможно, их услышат. Он знал, что эта ночь будет долгой, и что ему предстоит ещё много работы, но он готов к ней!

* * *

Моё возвращение в асьенду произошло в обстановке строжайшей секретности. Никто не должен был знать, что настоящий хозяин вернулся, по крайней мере, до тех пор, пока я сам не решу, когда и кому об этом сказать. Я заехал в старый дом через боковой вход, где когда-то отражал нападение на асьенду янки мистера Эванса, и первое, что я увидел — это пустоту.

За время моего отсутствия отсюда исчезла половина прислуги, которая знала меня в лицо. Кто-то отправился в мир иной, и таких оказалось большинство, в силу возраста. Кого-то выгнали, кого-то отправили на плантации за различные провинности. Я прошёл по комнатам, и каждый шаг отдавался эхом в пустых коридорах, где когда-то звучали голоса, смех и кипела жизнь. Теперь здесь пахло сыростью и запустением.

К тому же я и сам сильно изменился. Заросшее бородой и усами, постаревшее лицо, шрамы, новый взгляд — меня вряд ли узнал бы даже тот, кто помнил восемнадцатилетним юношей. Мои люди с асьенды, что выжили в сельве и которых со мной приехало три человека, быстро донесли кому надо, что я знавал прежнего де ла Барра и являлся его близким другом.

Этого оказалось достаточно, чтобы привязать к себе тех людей, что ещё помнили меня. Себастьян Чак, мой старый, гм, товарищ, тоже, кстати, съехал из асьенды, исчезнув в неведомом направлении. Я не знал, жив ли он, но это даже лучше, что его здесь нет, меньше глаз и лишних вопросов.

Приехав в асьенду, я сразу погрузился в дела. Начал набирать людей в отряд асьендадос, кинув клич по всей округе. Слухи разлетелись быстро: какой-то сеньор собирает войско, чтобы воевать с крусоб, платит за это и кормит. Люди потянулись, сначала поодиночке, потом по двое-трое. Я принимал всех, кто представлял для меня ценность и мог научиться правильно держать оружие в руках.

Параллельно я вникал в состояние дел на асьенде: проверял границы, доходы, оценивал запасы продовольствия, смотрел, сколько