Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

— Папа много кого лечил, — слова продолжали струиться, но так, что никто кроме меня их точно не слышал. — У нас бывали люди и из Политбюро. И всё равно…

Она вздохнула прерывисто, и я почувствовал влагу на плече. Можно сколько угодно быть стальной Оксаной Палной, чьи поговорки повторяют по всем фронтам, но когда вспоминаешь о том, как стала в одночасье сиротой…

Я погладил её по волосам, осторожно, бережно. Окся шмыгнула носом и утёрла глаза, не убирая головы с моего плеча.

— Папа много раз уезжал куда-то в ночь. Конечно, я не знала, ни к кому, ни по какой причине, и не спрашивала никогда. Он один только раз мне, ещё маленькой, сказал: «Доктор, милая, не говорит о таком. Доктор — он как священник, как батюшка. Всё, что в процессе лечения узнаёт — в себе сохраняет, никому не рассказывает. Поэтому докторам, когда спрашивают, врать нельзя никогда и ни за что — это только себе во вред».

Кивнув, я почувствовал, как зацепилась чуть щетина на подбородке за её волосы. Побриться утром я как-то не успел, а потом и вовсе не до того стало. Ну хоть не поставили на вид «за вид». Хотя могли, наверное. А про врачебную тайну мне почти теми же словами рассказывал учитель. Только упомянул, что, как и у попов, у врачей бывают исключения. Если утаивая правду, что узнал в ходе лечения, ты ставишь под угрозу жизни и здоровье других людей. Если травма была получена в результате преступления, и её сокрытие помешает расследованию. Но тогда же он сам сказал и о том, что и из исключений бывают исключения. И что ему, начавшему работать, наверное, в пятидесятых, тоже доводилось в мирное время вынимать пули и шить ножевые. Но тут уж, как он тогда говорил, каждый выбирает по себе.

Доводилось потом подобное и мне, и не раз. И никогда не было такого, чтобы к работе меня толкали орущие люди, ножи или стволы в их руках. Спасать тех, кого привозили, приносили или притаскивали, мне велел долг врача, пусть это и может показаться пафосным. Мне так не казалось. Я воспитывался на старых книгах и фильмах, но кроме этого — на опыте и историях старых людей. И определять, узнавать, угадывать характеры людей новых учился по ним же. И мог иногда утаить что-то от милиции-полиции. Но не из опасения или за деньги. Просто случалось, что те, кого приходилось лечить, оказывались хорошими людьми. Да, урками, рецидивистами, опасными элементами, но оставаясь при этом людьми в изначальном, не биологическом понимании этого слова.

— Мне кажется, что этот товарищ Игнатов — фигура уровня того самого Каннера, — после паузы выдохнула жена.

— Я не знаю ничего про него, Оксь. Про них обоих, — прошептал я, стараясь, чтобы получилось хотя бы примерно так же тихо, как у неё. Но вышло, конечно, громче.

— Григорий Каннер — товарищ из «старых», — пояснила она. — Говорят, его сам Ягода боялся. Порученец… Самого́ в делах очень разных.

— Не надо об этом, радость моя. Дела разные, люди разные, кто-то страшнее, кто-то глупее. Нам нужно жить и работать, а не бояться всяких там… порученцев. Я больше за тебя переживаю…

Последняя фраза вышла чуть громче, подвёл голос.

— А я — за тебя.

А вот она не подвела.

Утро началось привычно, как часто бывало в госпиталях.

— Массовое! По местам!

Крик, какой-то жёсткий и даже злой, пролетел по этажам, и здание будто зашевелилось, задёргалось, загомонило со всех сторон.

Я слетел с койки, выскочив из-под одеяла одним махом… и упал.

— Вань, чего⁈ Что с тобой⁈

Оксана, слетевшая следом, в одной сатиновой ночной рубашке, склонилась надо мной. В серых озёрах опять полыхал пожар.

— Спина, Оксь… Позови Олю… с новокаином… — проскрипел я, морщась.

Да, всё как всегда, тот самый сапожник без сапог. Только на этот раз мне достались не инфаркты, что, наверное, должно было бы обрадовать. Если бы не эта вот режущая боль в пояснице и чёрно-оранжевые круги под веками из-за неё.

Ваня «сорвал спину», работая санитаром при Первой Советской в Минске, ещё в старших классах. Тогда просто отлежался, расходился. Благословенное время, где всё просто и понятно: сорвал спину — полежи. Здесь не было ни понятий о протрузиях межпозвоночных дисков, хотя их и изучали уже какие-то американцы лет шесть назад, статья ещё была в журнале, крошечная. Не знали и о сильных обезболивающих, и о нестероидных противовоспалительных, так ценимых ребятами там, на «передке». Ротный, помню, шутил: «Вот этого, с болгарской фамилией, две штуки как закинешь — как рукой всё снимает, хоть зубы, хоть спину! Кажется, ногу сломаешь — не заметишь даже, честное слово!». Да, кетопрофен — вещь хорошая, очень. Но ни его, ни даже диклофенака, ещё лет двадцать можно даже не ждать. Или?..

Хотя, какое там «или»… При всём уважении к Юрию Серафимовичу, до того, как начнут поступать доставленные с эшелона, он ни один из препаратов синтезировать точно не успеет. Значит, надо как-то самому. Потому что после здешних традиционных обезболивающих пользу я в операционной принести, может, и смогу. Но это дорога в одну сторону, и, к сожалению, не длинная.

Жена сорвала с крючка шинель и рванула в коридор, на бегу выкрикивая имена, фамилии, ну и про мать с ногами тоже не забывая, конечно. Длинновата была на ней шинелка-то, не иначе, как мою подхватила в запале.

Лежать на камнях было неприятно и с медицинской точки зрения вряд ли рекомендовалось. Поди вспомни, чем тут цистит лечили? Или, к примеру, камушки в почках? Вот уж на что подлое заболевание — врагу не пожелаешь! Когда у меня после сорока́ на каком-то случайно сделанном КТ нашли, как с характерным врачебным цинизмом сказал рентгенолог, «песочек и камешки», я на это никакого внимания не обратил. Ну а что, ходить же, как говорится, не мешает? А потом стало поздно. И очень больно.

Думая об этом, я постарался подтянуться по ножке кровати. Подняться на неё и сесть на панцирную сетку казалось невозможным и вызывало серьёзные опасения. Не в той части, что «не поднимусь», а в той, что любое движение этой сетки так резанёт в спину, что лучше б на камне лежать. Да хоть под камнем! Но под камень и под землю мне пока точно было рано. Слишком много всего