Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

Поэтому начал с простого: подтянул поближе табуретку и попробовал подняться на неё. Было больно, конечно, но она хотя бы стояла, как влитая, на полу. Вторая, первую я за «шаткость походки» забраковал и отодвинул в сторону. Едва не взвыв от боли. Но и на вторую влезть не смог.

Когда прибежали Окся с Олей и встревоженный Крылов, я, признаться, в этом локальном «движении вверх» не преуспел. Руки двигались вполне сносно, но вот ноги… При любом движении острая слепящая боль пронзала позвоночник, вышибая слёзы, заставляя забыть обо всём, кроме того, чтобы перестать шевелиться и принять анталгическую позу — положение тела, при котором боли не будет. Здоровый парень, лежащий на полу в позе эмбриона, выглядел, наверное, довольно прискорбно. Настолько, что жена, едва увидев безрадостный пейзаж в лице меня, начала не орать даже, а вопить:

— Видали⁈ Живо две ампулы морф…!

— Отставить! — дёрнулся я, и от этого команда прозвучала в два приёма: «От… твою мать… ставить!». — Оля, новокаиновую блокаду, как учили, между Vertebra lumbalis, пятым и четвёртым!

Названия, тем более латинские, не подводили — в нашей медицинской специфике могли меняться конъюнктура и идеологические «паттерны», но точно не конкретика, которую описали и поименовали задолго до этого и до нас.

— На живот его! — голос Войлошниковой едва не напугал. Куда сильнее пугало то, что сам я перевернуться с боку на живот не мог.

Чужие руки поместили Ваню Николина так, как было надо. Губы жены шептали какую-то бесполезную и невнятную, но такую важную в таких ситуациях, чепуху, которой я тоже не слышал. Точно зная, что кожей спины промах иглой в два-три миллиметра я не различу. А вот последствия укола не в то место, куда надо, замечу точно. Но это мне уже не поможет.

Хотя, это ж не эпидуралка, там-то ещё хуже выйти может…

— Йод, — продолжала командовать Войлошникова.

На укол я среагировал привычно, по-врачебному. То есть никак. Другие, даже военные и партийные начальники высоких уровней, суровые сталевары и шахтёры, менты и бандиты, бывало, айкали, ойкали и дёргались, совершенно не походя на те образы раненых героев, с какими приезжали в приёмный покой, какими смотрели на сестричек и молодых женщин-врачей. Медики же, хоть академиками они были, хоть фельдшерами, попадая на стол замирали, чтобы не мешать коллегам. До того, как лечь, могли до хрипоты обсуждать ход лечения и порядок манипуляций, но едва только стоило почувствовать спиной холод металла — замирали. Корпоративная этика, профессиональная солидарность. И здравый смысл. Мешать тому, кто помогает тебе выжить — предельный идиотизм.

— Аспирационный контроль. Чисто. Сосуды не задеваю, — не то мне отчитываясь, не то себя успокаивая, напряжённо говорила Оля. Я чувствовал, как ползла иголка, и молчал. Потому что ползла она во мне, и я не мог ей ничем помочь. Значит, и мешать не имел права.

В моём времени были тонкие иглы, с лазерной заточкой. В этом, я сам видел, точили на шкурке-«нулёвке», на надфилях, на кирпиче. Потому что тупые-гнутые иглы травмировали ягодичную мышцу, да так, что возникали нарывы и свищи. С асептикой и антисептикой тут было, конечно, куда лучше, чем в Средние века, но с толерантным двадцать первым сравнивать было нельзя. «Чистые зоны», регулярное кварцевание, дезсредства, убивавшие, по заверениям тех, кто их продавал, до 99,99% микробов… это, конечно, здорово. Если не думать о стерильном поколении, что выросло на антибактериальном мыле и лапше моментального приготовления. Вместо того, чтобы расти на примерах и памяти тех, кто рос, жил и выжил и без этого.

— Костыли! — промычал я полу.

Каменным плитам, в которые упирался носом и щекой. О том, чтобы подложить мне подушку или хотя бы ладонь никто как-то не задумался. Как и о том, чтобы дать мне на «подпись правила оказания платных медицинских услуг», «информированное согласие» и прочие «пэрсональные данные».

— Полежать чуть надо, Вань, сам же учил! — как-то даже обиженно протянул Вова.

Ну, ясное дело, либо дежурили вместе, либо из комнаты сорвались один за другой, как и мы с Оксаной собирались, едва заслышав про массовое поступление. До тех пор, пока я не… приземлился по-Мухински.

— Им расскажи, — рыкнул я в пол, пытаясь подтянуть левую ногу. Её было не так больно двигать, как правую.

Звуки из-за распахнутой двери уши давно узнавали и словно бы в то же время отказывались узнавать. Будто наши с Ваней Николиным памяти вдруг вдрызг разругались и объявили друг другу бойкот, ну, или хотя бы решили попробовать. Потому что моя точно слышала звуки, которые ни один из тех, кому довелось их слышать, не забывал, к сожалению, уже никогда. Ванина память их не знала и не хотела знать. И выходило, как с ребёнком, что зажмуривается, закрывает уши ладошками и кричит изо всех сил, чтобы не слышать то, что доносится из коридора:

— Горелых много! Прям много! Воды, холодной! Скорее!

— Остановка дыхания! Пульса не слышу!!

— Обезбол, девочки, обезбол!!!

— По местам! — не дождавшись костылей, прохрипел я, подтягивая левую ногу. Левой же рукой. — Окся, ты со мной в «третью!». Коля, найди ещё санитаров. Возможно, доктора у стола ноги не удержат. Придётся руками…

— Да как же ты… — донеслось со стороны Чарного, от которого я видел отсюда только сапоги.

— Как получится. Скажи, пусть пришлют Степаныча или Алексеича, Косого.

— Никак протез поясницы придумал? — несмешно пошутила жена. Но по злым слезам в её глазах было видно, что не пошутила, а надеялась на внеочередное «Николино чудо». Очень надеялась и, наверное, даже верила в него. И в меня.

— Навроде того, радость моя. Ты иди пока, осмотри «третью», чтобы девочки там не напутали чего, — прерываясь на то, чтоб схватить между словами воздуха, велел я ей. На простые и обычные фразы уходило необычно много сил и кислорода, потому что здешний новокаин действовал куда хуже привычных мне препаратов. Но он хотя бы действовал, в отличие от меня. И эта мысль будто подстегнула одновременно и Оксану, что выскочила в коридор, кажется, плача, и меня.

— Вира помалу, мужики!.. — эту фразу тоже перехватила боль, а закончил мат.

Меня привели в вертикальное положение, держа на весу, как обгадившегося котёнка. Это неожиданное сравнение тоже позитива не добавило.

— Коль, найди верёвки и пластырь. Как к столу меня поставят — к костылям табуретки