Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

— Какие?.. — он смотрел на меня, и о чём думал, я и догадаться не мог.

Сам же я думал о том, что с двух точек, с двух кожаных нашлёпок на ножках костылей, я вероятнее всего упаду. И было бы очень глупо и обидно, если прямо в ходе операции. В том, что я буду оперировать, сомнений, почему-то, вообще не возникало.

— Да хоть вон эти вот, беленькие. Ну, как — беленькие… — то, что вслед за направлением моего взгляда на робкую пару старых белых табуреток дёрнулись все, говорило о том, что меня по-прежнему слушали. Значит, и в «третью», скорее всего, проводят. Или донесут.

— Ты же… — с голосе санитарного казака звучали близкие слёзы, и это было страшно.

— Я же, да. Поэтому поднять, донести, установить, привязать, да хоть к стенке прибить, если надо будет! — к концу фразы я почти кричал. — Только стол тогда поближе пододвинуть надо будет, чтоб руки с инструментом до него доставали!

Да, заставить кричать можно любого. Кому-то достаточно просто боли. А уж если в сочетании с осознанием бессилия и беспомощности…

— Взяли, братцы, — Войлошников говорил без эмоций. И на ноги меня продолжал ставить, а точнее просто приводить в вертикальное состояние, как-то скупо, экономно, по-казачьи. По-хирургически. — А ты не блажи, Иван Николаич. Коли обезножел — так это не беда. Сам же учишь безногих ходить, безруких рисовать. Какой пример теперь подаёшь?

Да, та самая старая советская привычка гасить эмоции, вызывая стыд. Кто-то из моих знакомых говорил, помнится, что ему психолог об этом что-то такое рассказывал, связанное с Фрейдом, Адлером, комплексами и чем-то там ещё. Мне сейчас было не до Адлеров и прочих Лазаревских и Гагр с Дагомысами. Меня не держали собственные ноги. А удар держать учил старый тренер, у которого давно и сильно тряслись руки и голова. До тех пор, пока он не натягивал старые коричневые перчатки.

И я собрался.

— Спасибо, Вов. Левая нога почти ходит, поэтому правый борт мне тогда выше держим. Курс на третью операционную, время в полёте — шесть секунд. Бегом марш!

Как это часто случается в русских народных сказках — не было бы счастья, да несчастье помогло. Принимая во внимание то, что антураж вокруг был самый что ни на есть сказочный, полный ужаса, страданий и боли, другого глупо было ожидать.

Первым оказался танкист. Паренёк обгорел сильно, страшно, местами до самых костей, и то, что он смог добраться до Куйбышева, было чудом само по себе. Память, хранившая картинки из далёких южных и восточных стран, показала, что с подобным мне сталкиваться уже приходилось. И с горечью подчеркнула острые, разительные отличия в той аптечке, что была при мне там, и здешним скудным ассортиментом препаратов. Для сорок первого грех было жаловаться, конечно — «Окружной» снабжали куда лучше всех госпиталей, где мне доводилось работать раньше. Беда была в том, что мне было, с чем сравнивать. И в том, что кроме сказок на ум лезли поговорки, вроде «видит око, да зуб неймёт». Там я работал по-другому. Но, как говорил один политик моего прошлого, «здесь вам не тут».

Скальпель двигался будто бы самостоятельно. Поражённые участки иссекались, открывая живые ткани. Кожные лоскуты то откидывались в сторону, то ложились на место. Со стороны могло показаться, что врач «листает» больного, как книгу. Мне отсюда, изнутри того врача, думать о красоте и эпитетах было некогда. Я даже то, что правый костыль убрали через полчаса после левого, отметил как-то без особого интереса. Потому что весь мой интерес сейчас был в том, чтобы этот бедолага остался жить.

— Плазму с кровью один к одному. Капаем Рингера и глюкозу. Пенициллина хватает?

— Да… А чего это было? Ну, с кожным лоскутом с бедра?

Казачий хирург смотрел на то, как сёстры, тоже время от времени бросая на меня тревожные взгляды, накладывали мазевые повязки.

— Это пересадка собственной кожи на повреждённые участки, — удивлённо ответил я. Потому что опять увлёкся и забыл о том, что тут так, наверное, тоже ещё никто не делал. Или делал? Когда там придумали тот аппарат, дермато́м, насадку с лезвиями и рукоятку с ручным приводом, как у старых дрелей?

— А разрезы эти — чтоб площадь поверхности была больше? Она приживётся? Точно приживётся?

Вопросы посыпались один за другим. А я понял, что в школе имени товарища Пирогова, в её Куйбышевском филиале, в курсе советской военной хирургии будет ещё один новый раздел: аутодермопластика, пересадка собственной кожи. И аппаратам этим, которые срезали тонкие, в полмиллиметра толщиной, лоскуты, а потом превращали их в сетки, прорезая насечки в шахматном порядке, тоже придётся «изобрестись» пораньше.

— Прям шкуру⁈ С живого? — Степаныч с Пантелеичем переглянулись едва ли не в ужасе. В то, что говорили эти хмурые ребята и девчата, было очень трудно поверить. Но самый хмурый из них, Ваня Николин, во вранье замечен не был. А вот в Николиных чудесах — был, неоднократно.

— Ну! — резко кивнул Войлошников. — Кусок кожи с ноги отпорол, сперва ножиком почикав, потом растянул — и на брюхо ему! Прихватили нитками, мазью намазали. Говорит — приживётся теперь.

— Ну, раз этот говорит… — старики посмотрели на меня с уважением. — Дай-кось ещё раз глянуть на штуковины эти… Как, говоришь, называются они?

— Эта, которая с лезвиями — дермато́м, — отозвался я, пытаясь вспомнить, чего же мне ещё было от них нужно, да притом так срочно.

— Фу ты, вот назовут же, — брезгливо скривился Косой, прикрыв глаз с бельмом.

— «Дерма» — это кожа по латыни. Ну, назовите «кожерез», какая разница?

— Во, это уже дело! — оживился чертёжник-конструктор, толкнув под локоть одноногого слесаря. — А то дерьмы какие-то.

— Да не мельтеши ты, — отмахнулся от него Пантелеич.

— А этот… — я задумался. У нас его звали перфоратором или мешером. Объясняй потом всяким внимательным товарищам, что это ещё за мешер такой. — Пусть сеткорезом будет. Сетка же получается? Ну и вот.

— Ну и вот… — хором повторили Сухоруков с Мироновым, а Ненашев заскрёб в бороде яростно. Будто расстроился из-за того, что тут ничего из дерева делать не нужно было. И вот тут я вспомнил, зачем просил Колю их позвать.

— О, точно!