Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

Тут возражений тоже не возникло. Только что Оксана, что Ненашев замахали руками, когда на команду зав пищеблоком я подскочил привычно быстро. И тут же перекосился на сторону, поморщившись.

— Идём, я говорю, а не бегмя бежим! — загудела она, грозя мне пальцем. — Второго рангу военврач, фигура, не босяк какой! Вот и веди себя надлежаще: поднялся чинно и пошёл неторопливо, размеренно, как самый что ни на есть академик.

— А ты где видала академиков-то, хлеборезка? — удивилась жена.

— А ты что ж думаешь, я дальше корыта да ведра не гляжу? — гордо задрала нос Зина. — Я, может, приличных-то людёв поболе твоего видала!

— Ты гляди на неё, не кухарка, а полный генерал! — толкнула Оксана локтем плотника.

— А ты не дразнись, Ксана Пална, не дразнись, — ответил тот, посмеиваясь над привычной перепалкой подружек. — Повар, он что на фронте, что в тылу наипервейший человек. И в кухне, как в бане, все равны, тама генералов нету. А об том, что каждая кухарка должна научиться управлять государством, ещё сам товарищ Ленин сказал, Владимир Ильич!

Он важно поднял сухой узловатый палец.

— Баня же! Мать-то, ну вот почему хорошая мысля всегда приходит опосля⁈ — аж подскочила жена. — Зин, ты же всё знаешь в округе, где тут баня ближайшая? Нам срочно надо!

— Вот, видали? Всегда так: как ерунда всякая творится — так «хлеборезка», а как припечёт — так «Зинаида Ивановна, сделай божескую милость!», — с видом оскорблённой в лучших чувствах завела Плетнёва.

— Ну Зи-и-ин! — едва ли не со слезой протянула Оксана.

— Первая не работает третью неделю, говорят. Седьмая — в субботу откроется, теперь три дня в неделю принимает только, — перешла к конкретике зав пищеблоком. — Вторая да пятая открыты, но в пятой нынче женский день.

— А до второй на машине надо ехать? — товарищ Николина взяла след мгновенно.

— Вторая на улице Ленина, Ново-Садовую перейти да дворами тама, минут десять. Ну, пятнадцать, — Зина покосилась на меня, шагавшего, как и было велено, весомо, академически. — Да только чего вам туда ходить?

— А куда? — аж оторопела Оксана.

— А в санпропускник наш, тутошний! — Плетнёва сияла. — С дровами теперь путём всё, после прошлой партии, каких с эшелона привезли, уже должны были перемыть всё тама. Так что давайте, голуби мои, так: сейчас чайку и чуток перекусить, чтоб не на пустое брюхо-то париться, потом в баню, а уж опосля…

Она закатила глаза, остановившись так, что я едва не влетел в неё, шагая следом.

— Опосля девочки стол накроют, Васильича позовём, ребят. Можно, наверное, и по граммульке будет даже?

— Святая! Ну как есть святая женщина! — Ненашев, кажется, чуть не перекрестился, глядя на неё. — Вот свезло нам всем, так свезло! Пойду нашим позвоню с поста, пусть тоже подходят.

— Правильно говоришь, Кондратий Степаныч! Что париться, что ужинать в одну рожу — совсем другой коленкор! — подтвердила товарищ Зинаида. — А коли с друзьями да людями хорошими, то это целый праздник может выйти!

И снова не ошиблась.

Многого от посещения бани, которая, оказывается, тоже была при госпитале, как и в Тамбове, я не ждал. И очень ошибся.

После короткого и лёгкого, как и обещала Зина, перекуса, потянулись в соседний корпус. Делегация вышла вполне представительная: молодая семья Николиных, санитарный казак Коля, хирургические казак и казачка Войлошниковы, сама Зинаида Ивановна и Катя с Марусей, которых Плетнёва будто из воздуха взяла. На её трубный зов «Белова-Климова — ко мне!» они, запыхавшиеся, нарисовались буквально через несколько секунд. Шёл с нами и старый плотник, Кондратий Степанович.

— Ну, будет дело! — уверенно заявил он, заприметив у входа Пантелеича, Алексеича и Серафимыча.

Старики чинно ожидали у крыльца, широкого и низкого. Санпропускники, стационарные, одинаковые, везде практически походили друг на друга: вновь прибывшие поднимались по ступенькам, попадали в раздевальню, где снимали барахло, у многих неделями не стираное, и сдавали в окошко дезинфекционной камеры. В Тамбове была жаровая, здесь — пароформалиновая. Бойцы, пока персонал травил и жарил вшей в швах одежды, шли в мыльную, где были ряды душевых рожков, а оттуда выходили, чистые и счастливые, в одевальню, где получали прожаренную, тёплую ещё форму. И на то, что формалином она пованивала, жаловались редко — лучше вонять химией, чем чесаться, рискуя заработать сыпной тиф.

— Тебя, Кондраша, однако, только за смертью посылать! — недовольно начал Сухоруков. — Зима на дворе, все сопли поморозили!

— А чего под забором-то пасёшься, деревянная нога? — удивился плотник. — Шли бы внутря́!

— Не дело так, — обстоятельно пояснил Пантелеич. — Кто в баню звал, тот первый заходить должен, порядок такой.

Я удивился, но промолчал. Наверное, правила хорошего тона и этикета для помывочных комбинатов работали как-то иначе. Или правила те, по большей части позаимствованные у просвещённых европейцев, шли вразрез с какими-то старыми, древними, седыми заветами предков, о которых в моём времени все давно забыли.

— Ну, тогда проходите, гости дорогие, — неожиданно серьёзно, в пояс, поклонился Ненашев, вставая на нижнюю ступеньку. Каждый поклонился или кивнул ему в ответ. Я, понятное дело, кивнул.

Баня, конечно, не восхищала. Это не Сандуны, не Ржевские или Воронцовские бани, в которых я бывал там, в своём прошлом настоящем. Вытертые полы, химическая вонь в предбаннике-раздевалке, которую тут звали странным словом «раздевальня», щербатый кафель. Но здесь было тепло, а в моечной была горячая вода и настоящее мыло! Поэтому знающему человеку, тому, кто не бывал в легендарных столичных банных комплексах, это место казалось раем. Хотя, вру, не казалось. Оно им и было.

— Так, бабы-девки, — командирским тоном заявил Ненашев, успевший как-то мгновенно избавиться от верхней одежды, оставшись в одном исподнем. Он выходил из двери в моечную, а на лице его была широкая счастливая улыбка. — Парок хорош, но вам, поди, жарковато будет. Потому желающие могут сразу в одевальню идти и там ждать, при самоварах. Мыться-то, думаю, не вместе станем?

— Ой, напугал ежа! — протянула Плетнёва, стягивая шинель.

На её фоне дед выглядел, конечно, бледновато. Нет, румянцем с мороза они