Битва за Юкатан - Алексей Птица

как зной над полями хенекена. Каждый день начинался с подъёма ещё до рассвета, когда воздух, перенасыщенный влагой, обжигал ещё и холодом. Я просыпался, пил воду из кувшина, наскоро завтракал и отправлялся на вытоптанную площадку, где уже строились мои люди, иногда находясь по колено в грязи. Сезон дождей, что поделать, но по-другому никак.

Принятие, распределение, обучение — всё это шло по расписанию, составленному мной в первый день, и которое теперь неукоснительно соблюдалось. Люди приходили и уходили, кто-то сдавался, не выдержав нагрузки, кто-то, наоборот, просыпался по ночам от мысли, что может не успеть научиться. Я видел, как они меняются, и понимал, что это не просто тренировка, а рождение нового войска.

Уходили немногие, потому как жратва бесплатная, и я дополнительно выдавал деньги, немного, правда, всем, кто находился на испытательном сроке в две недели, но платил, хотя некоторых я сам выгонял, если видел, что человек не соответствует ничему. Откровенный мусор мне не нужен, даже в качестве пушечного мяса, больше проблем и затрат на него. Винтовка, если сломать, тоже денег стоит, а лишнего оружия у меня нет.

Через месяц в моем строю уже стояло восемьсот человек. Сто пятьдесят из них составляли воины ишканхи, пришедшие ко мне из сельвы. Я распределил их по мелким подразделениям, назначив на должности десятников, полусотников и сотников, по примеру русских казаков, о которых я когда-то читал в книгах и которые всегда казались мне воплощением дисциплины и свободы одновременно.

Индейцы быстро освоились: они хорошо знали джунгли, умели читать следы, двигаться незаметно и убивать без лишнего шума. Для них эти умения оказались не новым, а скорее возвращением к старому, но уже в новом качестве. Они смотрели на меня с уважением, видя, что их вождь не бросает слов на ветер.

Дело шло медленно, но верно. Случаи возникали всякие: кто-то сломал ногу на марше, кто-то поссорился с товарищем, и дело дошло до драки, кто-то просто сбежал, не выдержав нагрузки. Но обучение шло своим чередом. Пеоны оказались слабыми вояками, по моему мнению. Но что я хотел от них за два месяца? Какие уж есть. Я смотрел на них и замечал, что они стараются, но их тела ещё не привыкли к винтовкам, их руки ещё дрожали при стрельбе, а взгляд оказывался полон страха, который они пытались скрыть. Я не мог требовать от них того, чего они пока не могли дать. Но я старался сделать их лучше, чем они есть. И делал это.

Мы тренировались каждый день: стрельба, марши, тактика, разведка. Я сам показывал им, как нужно двигаться, как прятаться, как атаковать. Я учил их тому, чему научился сам, платя за это кровью и потом. И я видел, как они растут, как страх постепенно уступает место уверенности. Я знал, что этого недостаточно, чтобы победить крусоб в открытом бою, но я также знал, что у меня есть то, чего нет у них.

Однажды вечером, когда лагерь уже затихал, ко мне подошёл один из индейцев-сотников. Уже старый, с лицом, изрезанным морщинами, но ещё крепкий.

— Барра-Юм, — сказал он, и голос его звучал глухо, — твои люди готовы, но они не знают, что их ждёт. Они не знают, что такое сельва в сезон дождей, когда вода стоит по колено, а москиты не дают спать. Они не знают, что крусоб не сдаются, даже когда их убивают.

Я смотрел на него и молчал, ожидая продолжения.

— Я знаю, — сказал я. — Поэтому я должен научить их не только стрелять, но и выживать. Мы начнем тренироваться в джунглях с завтрашнего дня. Мы пойдём туда, где их ждёт подноготная сельвы. И мы будем идти до тех пор, пока они не перестанут бояться.

Он кивнул, и в его глазах мелькнула искра, показывающая, что он слышит то, что хотел услышать.

— Тогда мы победим, — сказал он. — Я верю в это.

Я кивнул в ответ, и мы замолчали, глядя на угасающий огонь костра.

Тысячу человек я набрал к установленному сроку, как раз к тому моменту, когда генерал Браво планировал начало наступления. Дожди к этому времени уже прекратились, но сельва не успела просохнуть: земля оставалась перенасыщенная влагой, превратившись в топкую кашу, где каждый шаг заставлял увязать ногу по щиколотку, а то и по колено.

Местами джунгли стали непролазным болотом, в котором уверенно чувствовали себя лишь змеи, насекомые да редкие звери, привыкшие к этой бесконечной сырости. Для всех остальных это была дикая смесь испытаний, где вода, грязь и духота превращали каждый переход в пытку.

Неподготовленным солдатам лезть в такую сельву окажется смерти подобно, и не от пуль, а от лихорадки, усталости и болезней, которые косили быстрее любого врага. Генерал Браво, старый вояка, понимал это лучше других. И он, не колеблясь, отодвинул сроки наступления, чтобы дать земле хотя бы немного просохнуть. «Браво, генерал Браво!» — хотелось мне вскрикнуть, когда я узнал об этом решении. Но я промолчал, потому что неуместно кричать глупости. Это время оказалось мне на руку, продлив возможность обучения моих бойцов.

Воспользовавшись временной оказией, я стал отправлять в джунгли отряды по сто человек, для слаживания и обкатки на выживание. Пусть привыкают, учатся, проходят через грязь и страх, пока цена ошибки ещё не равна смерти. Заодно я отсеивал дураков и моральных уродов, тех, кто не способен владеть оружием, держать строй или слушать приказы. И это сработало.

В результате к четвёртому месяцу отряд покинули больше двухсот человек. Часть из них ушла навсегда, часть перешла в тыловые подразделения, которые я организовал при отряде. Лучше сделать из плохого бойца хорошего кашевара, чем брать кашевара, вообще ничего о нём не зная. Так я рассуждал и не ошибся, как показало время.

Около пятидесяти человек в отряде погибло или тяжело заболело, отчего я их уволил из отряда с денежной выплатой им или их родственникам. Информация об этом стала достоянием общественности, автоматически добавив плюс мне в карму, так как никто и никогда здесь никому не выплачивал пособий. Инфекции я гасил жёстко, прививая чистоту и принудительную гигиену, не стесняясь ни в средствах, ни в методах. Мы рыли отхожие места, кипятили воду, проветривали палатки, и я не давал болезни ни единого шанса, ломая представление индейцев о жизни.

И вот к исходу четвёртого месяца, на излёте 1897 года, меня вызвал к себе генерал Браво.