Битва за Юкатан - Алексей Птица

— Мы не можем сдаться. Если мы сдадимся, нас перебьют, как скот. Мы не можем доверять белому человеку. Он говорит о мире, но его руки в крови.

Другой вождь, моложе, с повязкой, закрывающей поврежденный глаз, возразил.

— Но Тень не убивает женщин и детей. Он даёт им уйти. Может, он не такой, как остальные?

— Ты что, не знаешь, что он сделал с нашим Крестом? — перебил его третий, и голос его дрожал от гнева. — Он осквернил святыню! Он уничтожил нашу веру! Даже если он пощадит нас, мы останемся без бога.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросил одноглазый. — Умереть в грязи, истекая кровью, чтобы духи предков сказали нам: «Вы были глупцами»?

Спор разгорался, голоса становились громче, и в этот момент поднялся старый жрец, который сидел в тени, почти невидимый. Он был худ, как скелет, и его голос прозвучал как шелест сухих листьев при лёгком дуновении ветерка.

— Майя! Прислушайтесь ко мне! Я слышал слова моего предшественника, он сказал, что в Тени живёт дух другого народа, не нашего, но и не такого, как испанцы и гринго, он просто другой, и из далёкой земли. Он сказал, что этот народ строил великие города и пал из-за предательства, и что Тень знает цену предательству. Поэтому он не убивает тех, кто сдаётся, а даёт им выбор. Может, мы должны сдаться ему, ведь если мы сдадимся генералу Браво, то предадим свою веру, а сдаться Тени — значит, возродить старую веру, нашу веру, веру майя в наших богов. Да, он белый, но его выбрал дух Кукулькана, а бог не может ошибаться, потому что он зрит в душу, ведь он бог, а не человек!

На-Чан-Кан нахмурился.

— Ты предлагаешь нам сдаться? Ты, жрец, который должен хранить нашу веру?

— Я предлагаю нам подумать о детях, — ответил жрец, и его голос стал тише, но глубже, как будто доносился из самых тайников его души. — О наших женщинах, о тех, кто останется после нас. Если мы все умрём, то кто сохранит наши традиции? Кто расскажет нашим детям о том, кем мы были?

Тяжёлая тишина повисла над пирамидой. Внизу, в джунглях, снова раздались выстрелы — далёкие, глухие. Война не ждала и не собиралась заканчиваться. Вожди переглянулись, и в их взглядах оказалось больше смысла и эмоций, чем могли выразить слова. Костер прогорел почти дотла, и его последние угли освещали лица, словно призраков прошлого. На-Чан-Кан тяжело вздохнул и опустил посох.

— Мы не можем продолжать войну, — сказал он, и его голос стал глухим и скорбным. — Мы не можем победить Тень, и не можем победить армию. Мы можем только умереть, но если мы умрём, наши дети умрут вместе с нами. Я предлагаю… я предлагаю отправить к нему послов.

— Послов? — переспросил одноглазый, и в его голосе послышалось удивление. — Мы будем просить пощады?

— Мы будем просить мира, — ответил На-Чан-Кан, — и мы скажем ему, что если он позволит нам сохранить наши земли и нашу веру, мы сложим оружие. Мы не предадим его, и мы не будем его врагами.

— А если нам отправить послов о мире к генералу Браво, а не к Тени? — спросил другой старейшина, более молодой. Его голос резко выделился на фоне остальных, хотя вопрос, который он задал, мог задать любой из них, но почему-то не решился.

Тут же все взгляды повернулись к нему. Старейшины смотрели на него с удивлением, смешанным с любопытством. Огонь костра освещал его лицо, молодое, но уже тронутое войной, с глубокими шрамами и решительным взглядом. Он бестрепетно выдержал их взгляды, не опуская глаз.

— Браво — генерал мексиканской армии, — продолжил он, — он командующий. Если мы договоримся с ним, война закончится. Тень — это только тень. Он может исчезнуть, как появляется, а Браво мексиканский генерал, он станет решать, он главнее, а не Тень. Если мы хотим мира, мы должны говорить с тем, кто может его дать.

Старый жрец нахмурился.

— Ты думаешь, Браво даст нам мир? Он солдат. Он убивает нас уже тридцать лет, и он пришёл сюда не мирить, а уничтожать. Тень, по крайней мере, даёт нам выбор. Браво не даёт ничего, кроме пули.

— Но Тень — это белый человек, — возразил молодой старейшина. — Он такой же, как Браво, говорит на их языке, носит их форму и получает их звания. Может, он обманывает нас. Или он просто использует нас, чтобы получить власть. А когда мы ему окажемся не нужны, он отдаст нас генералу на растерзание.

Старейшины зашумели. Голоса смешались в единый гул, как ветер в кронах деревьев. Кто-то соглашался с молодым, кто-то яростно возражал, а кто-то просто молчал, глядя в огонь.

На-Чан-Кан поднял руку, призывая к тишине. Его голос, хриплый, но яростный, перекрыл шум.

— Мы не знаем, что у Тени на уме, не знаем, что у Браво на уме. Мы знаем только одно — мы проиграли. Мексиканцы выдавливают нас в сельву, а в сельве нас ждёт Тень со своими ишканхи. Наши женщины плачут по ночам, наши дети умирают от голода. Мы не можем продолжать войну, — он перевёл взгляд на молодого старейшину. — Ты говоришь, что надо идти к Браво. Хорошо. Но если мы пойдём к Браво, мы должны оказаться готовы к тому, что он нас не примет. Он может убить послов, может потребовать, чтобы мы сдались без условий. Ты готов к этому?

Молодой старейшина задумался. Его глаза, ещё недавно горевшие решимостью, стали серьёзными.

— Я готов, — сказал он твёрдым голосом, но в нём послышалась усталость и безысходность, — но если мы не попробуем, то никогда не узнаем. А если мы умрём, то умрём, пытаясь спасти наш народ.

Жрец медленно покачал головой, и в его глазах мелькнула тень печали.

— Ты молод, — сказал он, — ты ещё не видел, как умирают послы. Я знаю. Я видел, как их вешали на деревьях, как сдирали кожу с их тел. Браво не станет с нами говорить. Он намерен нас уничтожать.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросил молодой старейшина, и в его голосе послышалось раздражение. — Сидеть здесь и ждать, пока Тень и его люди сожгут наши дома и убьют наших детей?

Жрец не ответил. Он поднял