Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

— А в чём?

— В том, чтобы он знал: есть люди, которые его знают. Которые помнят. Которые не шарахнутся. Сегодня он стоял один. Завтра — их будет двое. Послезавтра — трое. А через год — он будет стоять, и за ним будет сила. И тогда Шуйские…

— Что — Шуйские?

— А Шуйские — опоздают. Как всегда. Они умеют пугать, но не умеют ждать. А он умеет.

Иван Фёдорович смотрел в чашку. Потом поставил её на стол — тихо, без стука.

— Ты прав. Я его привёз. Я за него в ответе. Но не только поэтому. — Он поднял глаза. — Я видел, как он смотрит на Ивана. Не как слуга — как… как брат. Старший. Который защитит. Такого нельзя оставлять одного.

— Значит, договорились?

— Договорились. Но тихо. Чтобы ни одна собака не пронюхала. Шуйские не должны знать, что мы…

— Само собой. — Фёдор Алексеевич поднялся из-за стола, прошёлся до окна и обратно. — А знаешь, что самое интересное?

— Что?

— Государь сегодня не сказал ни слова. Ни Искандеру. Ни Шуйским. Ни митрополиту. Молчал. Смотрел. — Он остановился. — А когда проводил митрополита и Шуйские ушли — знаешь, что он сделал?

— Что?

— Подошёл к Искандеру. Взял его за руку. И сказал: «Ты друг». — Пауза. — Вот так. Два слова. И всё. Значит, он уже выбрал.

Иван Фёдорович медленно кивнул.

— Да. Выбрал. А мы — просто вовремя успели встать на ту сторону.

Свеча почти догорала. За окном — тихо. Где-то вдалеке — лай собак, глухой, как из-под земли.

Иван Фёдорович встал и поправил кафтан.

— Пойду. Завтра надо будет… поговорить с ним. Осторожно.

— Осторожно, — кивнул Фёдор Алексеевич.

Уже у самой двери Иван Фёдорович обернулся:

— Шуйские. Шуйские — они всегда будут. Вопрос в том, кто будет — кроме них.

Фёдор Алексеевич посмотрел вслед Пронину. Дверь тихо закрылась.

— Кто будет — кроме них, — повторил он в пустоту. — Хороший вопрос, Иван Фёдорович. Хороший вопрос.

Мы легли спать, но братья, возбуждённые сегодняшним происшествием, не могли успокоиться. Спустились со своих кроватей и переместились ко мне под бок.

— Искандер, — не выдержал Тит.

— Что?

— А ты его не боялся? Ну, когда он за волосы тебя схватил. Не боялся?

Я не оборачиваюсь. Смотрю в потолок. Тени от свечи дрожат на брёвнах.

— Боялся, — медленно ответил я.

— Правда? — Голос Тита звенит от удивления. — А по тебе и не скажешь. Ты стоял как каменный. Я думал, ты вообще ничего не чувствуешь.

— Чувствую. Просто не показываю.

— А зачем?

Я оборачиваюсь. Тит смотрит на меня во все глаза — широко, жадно. Ему страшно интересно. Ему хочется понять. Рядом — Юра, молча слушает, поджав колени к груди.

— Потому что тот, кто показывает страх, — проигрывает. А тот, кто прячет его, — уже наполовину победил.

Тит хмурится. Лоб собирается в складки — по-детски, серьёзно. Он думает. Я вижу, как в голове его крутятся слова, как он пытается их уложить.

— А я бы не смог, — говорит он наконец. — Я когда увидел, как он руку на тебя занёс, — у меня внутри всё оборвалось. Я думал — всё. Сейчас он тебя…

— Убьёт?

— Ну да. Или покалечит. Он же Шуйский. Ему всё можно.

— Нет. Не всё. Ты — государь. Ты говоришь — он делает. Другого нет.

Тишина. Тит смотрит на свои руки. Маленькие пальцы сжаты в кулаки. Потом снова поднимает глаза.

— А ты знал, что так сделаешь? Ну, с рукой? Что присядешь и… вот это всё?

— Да. Меня учили.

— А ты научишь меня так бороться? Я не хочу больше бояться.

Я долго молчу. Смотрю на него. На маленького мальчика, который хочет быть как я. Он не знает, что это значит. Он не знает, сколько боли в этом — «как я». Но он хочет. И это — важно.

— Научу. Только сначала — не бороться. Сначала — стоять.

— Стоять?

— Да. Стоять так, чтобы никто не видел, что ты боишься. А потом — делать. Даже если страшно.

Тит кивает. Медленно. По-взрослому. Юра молчит, но я вижу — он тоже слушает. Тоже запоминает.

— А если не смогу? — тихо спрашивает Тит.

— Сможешь. Ты уже стоял за моей спиной. Значит, смог.

Он улыбается — широко, счастливо. Потом прижимается к моему плечу. Юра — следом, с другой стороны. Маленькие, тёплые. Дышат тихо, ровно.

Слушай. Есть страх — и есть испуг. Это разный.

— Как это?

— Испуг — это когда тело боится. Рука дрожит, а живот холодно. Это ничего. Это у всех. Это — не стыдно.

— А страх?

— А страх — это когда ты боишься сделать что-то. Боишься, что не сможешь. Что не хватит сил. Вот это — стыдно. Но только если ты сдался.

Тит хмурится. Пытается понять мои мысли.

— То есть… Ты боялся, но всё равно сделал?

— Да.

— И поэтому ты храбрый?

Я чуть улыбаюсь. Уголком рта. Невесело.

— Храбрый — не тот, кто не боится. Такого не бывает. Храбрый — тот, кто боится, но делает.

Тит молчит. Переваривает. Я вижу, как в нём что-то происходит — тихо, внутри. Потом он вдруг вскидывается:

— А я! Я когда увидел, как ты его — за руку, — я чуть не закричал! Честно! Я так обрадовался! Думал — вот! Вот! Так ему и надо!

Он вскакивает. Жестикулирует. Глаза горят. Я смотрю на него — и чувствую что-то тёплое в груди. Но и печальное.

— Ты радовался?

— Да! — Он чуть не подпрыгивает. — Он же всех нас — тебя и меня, государя — ни во что не ставит! А ты его — на колени! Я такого никогда не видел! Я думал, так только в сказках бывает! А ты — взял и сделал!

Я не отвожу глаз.

— А ты знаешь, что теперь будет?

Он замолкает. Как птица, которую на лету остановили.

— Что?

— Шуйские не забудут. Они запомнят меня. И тебя.

— Меня-то за что?

— Ты стоял за моей спиной. Ты