Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

Тит садится. Медленно. Лицо серьёзное. Я вижу, как он бледнеет. Но не от страха — от понимания.

— И что теперь?

— Теперь — ничего. Жить. Учиться. Умный голова, — указал я на голову. — Сильный рука, — указал я на руку. — Смелый сердце, — указал я на грудь Тита. И никому не говорить о том, что видел.

— Почему?

— Потому что кто говорит — тот хвастается. А кто хвастается — тот глупец. Глупец Шуйский сломать первый.

Тит кивает. Медленно. Словно запоминает. Я вижу, как слова ложатся в него — глубоко, надолго.

— А ты… Ты будешь меня учить?

— Чему?

— Ну… Вот этому. Как быть храбрым. Как не показывать страх. Как… Как ты.

— Хочешь учиться?

— Хочу! Очень!

— Тогда первое: никогда не хвастайся тем, что сделал. Второе: никогда не унижай того, кого победил. Третье: если видишь, что сильный обижает слабого, — встань между ними. Даже если боишься.

— А если не смогу? — тихо спрашивает Тит.

— Сможешь. Ты уже стоял за моей спиной. Значит, смог. — напомнил я ещё раз.

Он улыбается. Широко. Счастливо. Так, как умеют улыбаться только дети — всем лицом, без остатка.

— Искандер, а можно я… Можно я с тобой буду? Ну, всегда? Как… Как брат?

Я смотрю на него, не знаю, что сказать. У меня никогда не было брата. Но этот мальчик смотрит на меня — и ждёт. И я чувствую, как что-то во мне — старое, затвердевшее — трескается.

Я кладу руку ему на плечо. Тяжело. По-взрослому.

— Можно.

Тишина. Свеча потрескивает. Тит и Юра устраиваются у меня под боком. Я не гоню их в свои кровати. Молчим. За окном — снег. Тихо.

— Искандер?

— Что?

— А ты когда-нибудь… ну… боялся так, что не мог пошевелиться?

Пауза. Долгая. Я смотрю на свечу. Пламя дрожит. Я вспоминаю зиндан, был он в моей жизни, хоть три дня, но был. О цепях. О голоде. О том, как лежал в темноте и не мог встать. Не потому что не хотел. Потому что не мог.

— Боялся. — Выдавил я.

— И что сделал?

— Пошевелился.

Он замирает. Потом тихо смеётся — негромко, счастливо.

— Вот бы и я так смог.

— Сможешь. Всё будет. Только помни: страх — он не враг. Он — стражник. Стоит у двери и спрашивает: «А ты точно хочешь заходить?» И если ты скажешь «да» — он отойдёт.

— А если скажу «нет»? — опередил меня Тит.

— Тогда он останется стоять. И ты — тоже. На пороге. Всю жизнь.

Он кивает. Медленно. Потом прижимается к моему плечу — как щенок. И засыпает.

Я лежу неподвижно, чтобы не разбудить братьев. Смотрю на свечу. И думаю о чём-то своём — далёком. О том, что было. О том, что будет. О том, что я сам когда-то стоял на пороге — и боялся войти. Но вошёл.

Тишина. Только дыхание мальчиков и сильная усталость. Жить теперь нужно будет с оглядкой. Не знаю, во сколько оценили мою жизнь Шуйские, но не думаю, что слишком высоко. Обидно, понимаешь, да.

Утро началось для нас в обычном порядке. Братья и Гоня делали утреннюю зарядку — уже привычную и обязательную. Мой комплекс был сложнее.

Краем глаза я заметил, что за нами наблюдают. Пронин, Костромин, Щербатов и мамка. Они стояли поодаль и тихо переговаривались. Щербатов что-то пояснял, мамка добавляла свои выводы.

— Как Искандер появился у нас, батюшка, так всё переменилось, — говорила Евдокия. — Никаких капризов, никаких «не хочу». А про учёбу и говорить не приходится. Гаврила Головин не нарадуется. Ребятки с Искандером науки познают. Гаврила как-то признался мне, что Искандер зело учён — не по возрасту. По-нашему как говорит, а только третий месяц в обучении. Гаврила уверен, что учили его дома знатно. Только Искандер не признаётся, из каких будет. Учили его учёные мужи — не чета ему.

Костромин и Пронин внимательно слушали Евдокию. Ни один не перебил. Ни один не улыбнулся.

— Да и воинскому искусству обучен, — добавил Щербатов. — Признаться, не очень верил тебе, племяш, когда ты байки рассказывал. После вчерашнего — верю. Знатно он Василия осадил. Слава богу, что кистень в дело не пустил. Искандер завсегда его на руке носит. А что с ним вытворяет — любо дорого посмотреть. Я прежде не видал такого.

Он покачал головой. Потом добавил тише:

— А ведь отрок ещё. Совсем мальчишка.

Мамка перекрестилась. Костромин переглянулся с Прониным. И в этом взгляде было что-то — не то тревога, не то надежда. То самое, о чём они говорили вчера. То, что теперь подтверждалось сегодня.

А мы продолжали зарядку. Братья пыхтели, Гоня спотыкался, но не отставал. Я вёл счёт — ровно, негромко. И краем глаза видел, как смотрят на нас. Как запоминают. Как взвешивают.

Пусть смотрят. Пусть запоминают.

Время пока терпит.

Я шёл по двору, когда меня окликнули. Негромко, вкрадчиво — так, чтобы никто не услышал. Обернулся. У крыльца заднего двора стоял Иван Фёдорович. Кивнул. Мол, зайди.

Я знал этот кивок. Так кивают не для того, чтобы поговорить о погоде.

В горнице было двое. Иван Фёдорович — за столом, Фёдор Алексеевич — у печи. Свечи не зажигали, свет падал из окна — серый, зимний. Я остался стоять у двери. Не сел. Не потому, что не пригласили — потому, что не хотел.

— Мы вчера всё видели. Не дрогнул. Не отступил. Шуйского — на колени. При всех. Такое не забывается. Ни друзьями. Ни врагами. — Сказал Костромин.

— Знаю.

— Мы не враги тебе, Искандер. Мы… наблюдаем и приглядываемся к тебе.

Я посмотрел на них. Долго. Без выражения. Потом подошёл к столу. Сел. Но не расслабился. Просто сел.

— Говорите.

— Ты умён. Я это понял, ещё когда ты впервые пришёл ко мне. По-нашему говорил плохо, а смотрел — как будто всё понимал.

— Говорю плохо. Думаю хорошо. — коротко ответил я.

— Мы…– Замялся Пронин — … не из тех, кто громко кричит. Мы из тех, кто ждёт. Копит. Смотрит. Таких, как мы, — немало. Но мы — не партия. Мы — те, кто остался. Кто не хочет,