Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

— И что вы хотите от меня?

— Ничего. Пока — ничего. Мы просто хотим, чтобы ты знал: ты не один. Что есть люди, которые, если что, встанут рядом.

Я молчал. Долго. Смотрел на них. На Ивана Фёдоровича — старого, усталого, с добрыми глазами. На Фёдора Алексеевича — жёсткого, расчётливого, с холодным взглядом. Оба — не глупцы. Оба — не друзья. Пока.

— Рядом. Хорошее слово. А что вы хотите за это? — спросил я после долгой паузы.

— Ничего. Пока.

— Пока — ничего. Потом — всё. Так не бывает.— Смотрю на Ивана Фёдоровича. — Ты меня привёз. Я помню. Ты меня кормил. Я помню. Но сейчас — другой разговор. Не про долг. Про дело. Говорите прямо. Или я уйду.

Тишина. Они переглянулись. Потом Фёдор Алексеевич кивнул — едва заметно. Иван Фёдорович откашлялся.

— Хорошо. Прямо, так на чистоту. Ты — иноземец. У тебя нет рода. Нет земли. Нет людей. Сегодня ты нужен государю. Завтра — тоже. Но через год? Через пять? — Пронин посмотрел на меня. — Тебе нужно своё. Не деньги — деньги у тебя будут. Тебе нужно место. Где ты — не слуга. Где ты — хозяин. Где твоё слово — закон. Хотя бы на пяди земли.

— И вы можете дать мне это?

— Можем. Не сразу. Но можем.

Я задумался, мне предлагают то что я желаю.

Главное сейчас не продешевить и не прогадать.

— Хорошо. Мне нужна земля, любая. Главное чтобы рядом с Коломенским и была речка.

— Второе хочу набрать полсотни верных людей, обучить их для охраны государя. Преданных только ему.

— Полсотни? — Спросил Костромин.

— Полсотни отроков. Не больше. Не меньше. Полсотни — это не толпа. Это — отряд. Я смогу их обучить. Я смогу за них ответить.

— А зачем государю отряд, есть у него охрана? — спросил Костромин.

— Затем, что государя охраняют кто ни попадя или люди Шуйских. Я вчера видел, как Василий прошёл мимо государя. Никто его не остановил. Никто не встал между ними. Если бы я не встал — что было бы?

Тишина. Иван Фёдорович задумался и медленно кивнул.

— Ты прав. Мы это… не предусмотрели.

— Предусмотрите. Полсотня отроков. Личная охрана государя. Не стрельцы. Не дворяне. Отроки. Из бедных. Из свободных. Те, кто будет смотреть на государя как на икону.

— Это… сложно. Люди — это не земля. Людей надо кормить. Учить. Одевать.

— Государь будет кормить. Учить. Одевать. Мне нужна только земля. И ваше слово. Чтобы никто не тронул. Чтобы Шуйские не пришли и не сказали: «Это наше».

— Землю — дадим. Слово — дадим. — Костромин посмотрел на Пронина. — А отроков… Ты сам будешь искать?

— Сам.

— А если не найдёшь?

— Найду. У меня есть время. У Шуйских — нет.

Молчание. Иван Фёдорович смотрел на меня — долго, внимательно. Потом кивнул.

— Хорошо. Земля — будет. Речка. А отроки… Ты сам сказал: полсотни. Значит, полсотни. Только помни, Искандер. Мы тебе — землю. Ты нам — службу. Не сейчас. Потом. Когда придёт время. Ты понял?

Я встал.

— Понял. Я вам — службу. Вы мне — землю. И людей. — Смотрю им в глаза. — А государю — верность. Ему — прежде всего.

— Ему — прежде всего! — повторили они.

— Это я и хотел услышать.

Я пошёл к двери. Уже у порога обернулся.

— Одна просьба.

— Какая?

— Пока никаких имён. Никаких бумаг. Никаких свидетелей. Если Шуйские узнают или кто-либо — всё прахом.

— Само собой. — ответил Пронин.

Я кивнул и вышел.

Шёл по двору. Снег хрустел под ногами. Братья всё ещё возились у крыльца — Тит что-то кричал, Юра тихо смеялся, Гоня пытался их разнять. Я смотрел на них — и думал.

Земля. Речка. Полсотни отроков. Не густо. Для начало достаточно. У меня никогда ничего не было. Ни дома. Ни имени. Ни людей. Теперь — будет.

Я — попаданец. Я знаю, чем всё кончится. Я знаю, что Иван Грозный будет Грозным. Я знаю, что Шуйские падут. Я знаю, что Бельские падут. Я знаю, что будет опричнина. Я знаю, что будет Казань, Ливонская война. Я знаю, что будет всё — кровь, огонь, безумие.

Но я здесь. И у меня есть время. И у меня есть мальчик, который смотрит на меня — и видит не слугу, а брата.

Я не спасу всех. Историю мне не переписать. Но я могу подарить детство одному мальчику. Стать ему братом. Окружить его не сбродом, а воинами, верными лишь ему.

Пока — только полсотни.

Я шагал по двору, снег хрустел под ногами. А где-то в Москве Василий Шуйский прижимал к груди распухшую руку и лелеял мысли о мести.

Пусть думает. Мне же пора действовать. Поймать птицу удачи за… нет, что вы, не за хвост — это ненадёжно. За ноги.

После отъезда гостей в усадьбе стало тише. Евдокия вошла в малую горницу и застала мужа в глубокой задумчивости.

— Чего опять не так, Васенька? Чего хмурый такой? Али батюшка огорчил?

— Да не то чтобы огорчил. Задачку подкинул. Вот сижу, думаю.

— А ты поделись думой своей, вдвоем-то легче мудрить. Али тайны какие от меня?

— Батюшка твой просил сыскать землицу для Искандера. Любую, лишь бы речка была да поближе к Коломенскому.

— С людом податным? — Евдокия задумчиво прищурилась.

— Нет, можно и вовсе без людей.

Евдокия умолкла, глядя в стену невидящим взглядом — перебирала в уме одно место, другое, третье.

— А что, Васенька, ежели Грязевку взять? Речка там хорошая, лес под боком. Земли, правда, неудобье — родят плохо. Люда — дворов восемь наберётся, и то слава богу. Зато никто на эти земли не зарится. Сколько лет уж государевыми пишутся, а всё ничьи.

— А ведь права ты, Евдокиюшка, — просветлел лицом Василий, — ой как права. И все есть чего просили. Рядом, версты три от Колменского, речка наличествует, и никто на эти земли не зарится.

Василий обнял жену и поцеловал.

— Надобно распорядиться Гавриле — пусть посмотрит, что по этим землям в учёте указано.

Он быстро вышел, обрадованный тем, что вопрос разрешился так скоро. Приказал найти Гаврилу, а сам сел за стол в своей малой светлице — что-то