Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

Неожиданно почтительно приветствовал меня Кузьма.

— Полно Кузьма Ефремыч, от тебя только добро видал. А я добро помню.

— Благодарствую, коли так.

— Вот опять к тебе со своей нуждой пришёл.

— Ну говори, раз пришёл. — Ответил Кузьма садясь на лавку.

— Государь землю во владение мне пожаловал. Мне нужен толковый и верный управляющий. Помоги, посоветуй, Кузьма.

— Вона как. А какие земли пожаловал то государь?

— Деревеньку Грязево с прилегающими землями, тысячу десятин с лесом.

Брови Кузьмы поползли вверх.

— Ты вот что, Искандер, немедля откажись от этих земель. Бросовые они, для посева непригодные. Ничего там не растёт, неудобье сплошное — овраги да промоины. Верь мне: обмануть тебя хотят. На словах-то гладко, а на деле — сплошная маята и траты пустые.

— Опять благодарность тебе за заботу, Кузьма. Знаю про всё. Так что насчёт управляющего, верного помощника?

Кузьма долго смотрел на меня.

— Как понимаю, не с земли кормиться думаешь? — сделал он вывод.

— Верно думаешь, Кузьма, — улыбнулся я.

— Ну что же, могу посоветовать. Сына моего младшего, Трофимом зовут. Умён, грамоте обучен и шустрый не по годам. Пора к делу пристроить. Верь мне, Искандер, за сына поручусь — не пожалеешь. Только пока догляд нужен да рука хозяйская, жёсткая. Молод, горяч, всё ему неймётся. Семнадцать годков будет.

— Если ты отвечаешь за сына — беру. Поверь, он тоже не прогадает, если верно служить будет.

— Не сомневайся, Искандер. Будет. Поговорю с ним. Ежели поначалу не справится — я подмогну.

— Завтра пусть найдёт меня. — Сказал я, выходя из комнаты.

Утром, когда мы завтракали, Гоня сообщил:

— Господин, тут Троша пришёл, тебя спрашивает.

Я вышел на крыльцо. На крыльце стоял невысокий юноша в добротном сером кафтане, меховых сапожках и меховой шапке. Он поклонился мне глубоким поклоном.

— Здравия, господин Искандер. Трофим я, сын Кузьмы. Направлен к вам родителем.

Он стоял и выжидательно смотрел на меня.

— Шапку надень, голову застудишь, — сказал я, внимательно рассматривая Трошу.

— Трофим, отец сказал тебе, кем ко мне служить пойдёшь?

— Да, господин Искандер…

— Александр Иванович я, Титов, со вчерашнего дня, — поправил я его.

— Запомнил, Александр Иванович, — поправился Трофим.

— Вот что, Трофим, поручение у меня к тебе такое. Грязевку знаешь?

— Да, Александр Иванович.

— Нарисуй мне от руки подробный план тех земель. Где что находится: где ровно, где речка, лес — ну и другое. Сообразишь, что делать?

— Сделаю, Александр Иванович.

— Нужно это для того, чтобы я знал, где и что размещать буду. Пока зима — дел особых нет. А вот на весну их столько будет, что только успевай крутиться. Об этом после с тобой поговорим.

— А когда план нужон?

— Чем скорее, тем лучше. Только ты не торопись — план подробный нужен. Пока свободен, как сделаешь приходи.

Трофим поклонился и ушёл.

— Вот ты где, Александр. В Москву я еду — бумаги тебе справлю. Ты занятия сам проведи. Ежели что нужно — скажи, прикуплю.

— Да нет, Гаврила, ничего не нужно.

Я заметил, что Гаврила хочет что-то спросить, но не решается.

— Гаврила, если что-то хочешь сказать — говори, не томи себя.

Гаврила оглянулся и тихо спросил:

— Искандер, помнишь, ты говорил про дела? Не мог бы ты намекнуть мне хоть полсловечка, какие дела ты задумал, а я бы подумал, что можно сделать уже сейчас. И скажи, какими деньгами вкладываться нужно. Только сразу скажу: не богат я, но всё, что имею, готов вложить в дело.

Я верил Гавриле и, конечно, планировал привлечь его к моим делам — но нужно было сделать это так, чтобы он ценил и дорожил этим.

— Хорошо. — Я склонился к его уху. — Стекло…

Гаврила посмотрел на меня непонимающе.

Потом до него дошло.

— Ты знаешь стекольное дело?

Я загадочно улыбнулся и кивнул.

— Это для начала. Если получится — ещё дела начнём. Ты же хотел сразу и много.

Гаврила покачал головой и спустился к возку, который ожидал его.

— Стой, Гаврила.

Он вернулся.

— Раз уж едешь в Москву, то тихо поинтересуйся, кто сейчас занимается стекольным делом и что производит.

— Ясно, сделаю. Это всё?

— Да, Гаврила, счастливого пути.

Гаврила ехал в возке и напряжённо думал о разговоре с Искандером.

Стекольное дело… Откуда отроку знать о нём? Многое не укладывалось в этом странном юноше. Появился из ниоткуда. Кто он на самом деле — никому не ведомо. Как воспринимать его, Гаврила так и не определился толком. Но познания, которые иногда выскальзывали из него, поражали. Он нисколько не сомневался, что Искандер и вправду знаком со стекольным делом. А арабская цифирь? Гаврила что-то слышал о ней, но когда Искандер показал и разъяснил её — поразился простоте и лёгкости запоминания. Сейчас он всё чаще пользовался ею. Вспомнил, как легко Искандер обучил братьев простым арифметическим действиям. Да мало ли что ещё выплёскивалось из него.

Гаврила решил ехать к отцу — посоветоваться.

Отец почти тридцать лет отслужил в Разбойном приказе — это только в последнее время его стали так называть. Ныне начальствовал в нём Иван Васильевич Шуйский, от Боярской думы. По факту же всей работой приказа руководил дьяк Семён Архипович Головин. Он был главным дьяком: в подчинении у него было пять дьяков, двенадцать подьячих, куча писарей и городских стражников. Командовал городской стражей отдельный дьяк, подчинённый Головину. Так что Семён Архипович Головин был фигурой очень серьёзной в государственном аппарате — главой следственного отделения, прокуратуры и юридического отдела, если перевести на наше время, МВД.

В своё время Гаврила, получив хорошее образование, начинал службу в Разбойном приказе. Но благодаря связям отца смог устроиться на должность заместителя управляющего царским селом и учителя у государя. Тёплое и относительно выгодное место.

За размышлениями он не заметил, как возок подъехал к Спасским воротам. Разбойный приказ находился рядом с башней.

Стражник у входа узнал сына начальника и пропустил его. Гаврила прошёл знакомыми коридорами до кабинета отца и, постучав, вошёл.

— О… Гаврила. По делам в Москву? Домой заезжал, мать повидал? Совсем отчий дом позабыл, — вывалил на сына Головин старший.

Это был крепко сбитый мужчина сорока шести лет, с бородой и усами, обильно тронутыми проседью. Он встал из-за стола и обнял сына.

— Здравствуй, батюшка, — приветствовал