Битва за Юкатан - Алексей Птица

Через час, воссоединившись с семьёй, я ехал во главе крупного отряда, направляясь в свою асьенду. После разговора с генералом Браво, который оставался в Вальядолиде, решая возникающие вопросы, в том числе и о новых землях, я решил, что нужно ехать сначала в асьенду, а оттуда к падре. Чтобы поездка прошла комфортно, я забрал с собой всех воинов, которых оставил при себе по их личной просьбе либо по своему решению.

Индейцев ишканхи среди них оставалось немного: им ещё предстояло сражаться за свои территории. Война, хоть мы и победили, не заканчивается быстро: не скоро ещё потухнут все те очаги, что горели пятьдесят лет. Кто-то захочет вернуть утраченное или забрать чужое под шумок победы, кто-то продолжит мстить. Так что, ещё года полтора-два в сельве будет относительно неспокойно, но постепенно всё уляжется. Угли обоюдной ненависти уже полностью прогорели, и больше не дадут того пожара, что полыхал пятьдесят лет. Дрова закончились…

Дорога тянулась через выжженные солнцем поля, где ещё виднелись следы недавних боёв: обгоревшие остовы повозок, какой-то военный хлам, втоптанный в полотно дороги сотней ног, редкие могильные холмики на обочинах. Всё это уже становилось прошлым, оседало пылью на колёсах повозки, и я чувствовал, как тяжесть этой войны понемногу спадает с моих плеч.

С каждым пройденным километром воздух становился чище, а небо выше. Я ехал и думал о том, что теперь, когда война позади, начинается другое время: строить, а не разрушать, и я готов к этому.

Впереди, на горизонте уже виднелись очертания асьенды. Белые стены, красная черепица, зелень садов — всё это казалось почти нереальным после месяцев, проведённых в джунглях. Я пришпорил лошадь, и она пошла быстрее, словно чувствуя моё нетерпение. Когда я въехал в ворота, во дворе уже суетились люди: кто-то бежал ко мне с радостными криками, кто-то замирал на месте, не веря своим глазам.

Я остановился и оглядел знакомые и незнакомые лица: моих старых пеонов, их детей, которые уже выросли за время моего отсутствия. Всё это было моим, и я чувствовал, как внутри просыпается давно забытое чувство дома.

В общем, после долгих мытарств я вернулся домой, но впереди меня ждали ещё очень много дел, и забота о семействе — первое из них. Я хотел спрятать их в монастыре сразу, как только приеду, но сердце дрогнуло при виде дочерей. Мария и Тереза бегали по двору, смеялись, и я понял, что не могу лишить их этого хоть на время. Пусть хотя бы год поживут в уюте и тепле, а потом я отвезу их и спрячу, как и просил падре. А пока пусть смеются, дышат этим воздухом и чувствуют, что у них есть дом. Им нужна передышка, как и мне самому.

Ишчель я попросил пока не распространяться о том, что она мне жена. Да, с одной стороны, это некрасиво, даже жестоко по отношению к ней. С другой, дело в безопасности, и чем меньше людей знают о нашей связи, тем меньше у врагов возможности использовать её против меня. Вокруг ещё слишком много тех, кто хотел мне отомстить. Я не знаю, сколько продлится это затишье, но я хочу, чтобы моя семья находилась в безопасности, даже если для этого придётся скрывать правду.

Ишчель поняла меня без лишних слов, она всегда меня понимала. Выслушав, она лишь кивнула, и я увидел в её глазах ту же любовь, что и в своих. Она не спрашивала, почему, а просто приняла это, как и всё, что я делал. Мы вошли в дом, и я оставил прошлое за порогом, хотя бы на время, пока не смогу решить главные проблемы.

Я провёл в асьенде несколько дней, разбирая бумаги, встречаясь с управляющими, решая, что делать с землями, которые теперь формально принадлежали мне. Но большая часть мыслей была занята семьёй. Я смотрел на дочерей и чувствовал, как время, потерянное на войне, пытается вернуться. Конечно, я понимал, что оно не вернётся, и это единственное, о чём я жалел.

Вечером, когда дом затих, я сидел на крыльце и смотрел на звёзды. Ишчель вышла ко мне, села рядом, и мы молчали, глядя в темноту. Она взяла меня за руку и тихо сказала, что любит меня. Я сжал её ладонь и, поцеловав, обнял, шепча слова любви. Утром я отправился в Мериду, к падре, чтобы обсудить планы на будущее, которых у меня становилось всё больше и больше.

Мерида встретила меня привычным шумом и жарой. Я не стал задерживаться в городе и сразу направился к монастырю Сан-Франциско, где меня ждал падре Антонио. Въехав во двор, я оставил лошадь монаху, поднялся по истёртым за века каменным ступеням и, пройдя по длинным прохладным коридорам, постучался в знакомую дверь.

Падре сидел в своей келье, перебирая какие-то бумаги. Увидев меня, он отложил их в сторону и указал на стул напротив, неожиданно улыбнувшись доброй улыбкой, что совсем не вязалась с его лицом много чего повидавшего в жизни человека.

— Я знал, что ты скоро приедешь, и обязательно с победой, — сказал он.

— Я не был так уверен в своих силах, отец, но я смог, ты прав, — ответил я немного через силу, так как не привык пока к тому, что у меня есть настоящий отец.

— Что же, не всё в наших возможностях, но если прилагать усилия в одну и ту же точку, то при наличии ума, упорства и мужества, цель будет обязательно достигнута, сын мой. Помни: победа приходит к тому, кто умеет ждать и не боится проигрывать, — добавил он, и его глаза, старые и мудрые, посмотрели на меня с явной теплотой.

— Я понимаю, — ответил я, чувствуя, как мне приятны его слова.

— Расскажи мне, как всё происходило, — сказал он, и в его голосе послышалось любопытство. — Я многое знаю, но только лишь со слов других, и из телеграмм, что направлял Браво в Мехико, и не более того. Подожди! — остановил он меня, только раскрывшего было рот, чтобы начать рассказывать. — Я прикажу принести нам еду и питьё. Чувствую, что рассказ окажется очень долгим.

Он подошёл к двери, отдал распоряжения служке, и через несколько минут на столе уже стояли кувшин с водой, хлеб,