Битва за Юкатан - Алексей Птица

— Какие именно слухи, дон Олегарио? И может быть начать не со слухов, а с чего-то другого?

Молина откинулся в кресле и посмотрел на зятя с той снисходительной усмешкой, которая появлялась у него, когда он объяснял кому-то прописные истины.

— Слухи, Авелино, — это оружие, которое не оставляет следов. Но пользоваться им нужно умело. Если ты просто скажешь: «Ланда — жестокий и опасный человек», то этому никто не поверит. Слишком прямолинейно. Слишком очевидно. Нужно, чтобы люди сами дошли до этого вывода. А для этого им нужно подбросить факты. Настоящие факты, которые можно истолковать нужным образом.

Он взял со стола сигару, но не закурил, а просто повертел в пальцах.

— Начни с малого. Пусть кто-то из наших людей в Мериде, из тех, кому доверяют в приличных домах, обронит в разговоре: «Слышал, этот де Ланда вырезал целое селение крусоб, и никого при этом не пощадил, даже женщин и детей, особенно детей». Это правда? Неважно. Важно, что это звучит правдоподобно. Он воевал в сельве, значит, мог. А если кто-то спросит, откуда сведения, пусть ответит уклончиво: «Говорят, из его же отряда кто-то проговорился». Потому что, чем туманнее источник, тем охотнее в него верят.

Он наконец закурил, выпустил струю дыма и продолжил:

— Второе. У него индейская наложница. Официально он её не признаёт, но она при нём. Это можно подать так: «Он держит при себе индейскую наложницу. Говорят, у неё есть родня среди крусоб. Кто знает, не связан ли он с ними до сих пор?» Опять же, не утверждение, а вопрос. Вопросы запоминаются намного лучше ответов. И потом, ни один креол не станет мараться о дикарку, если у него нет какой-то своей цели. Какой? Пусть думают сами и выводы делают тоже сами. Выводы будут разными, но это и хорошо, чем больше сумятицы в умах конкурентов, тем лучше нам.

Монтес слушал внимательно, делая пометки в блокноте. Молина докурил сигару до половины и отложил её в пепельницу.

— И третье, самое важное. Пусть с его стороны бросят тень на Эскаланте. Не напрямую, конечно. Кто-нибудь из наших людей в банке или на бирже может обмолвиться: «Де Ланда, говорят, скупал земли рядом с владениями Эскаланте. Интересно, зачем?» Или: «Он получил звание через военного министра, а министр — это ставленник Лимантура. А Лимантур, как известно, терпеть не может Эскаланте». Тут связь неочевидна, но, если её подогреть, Эскаланте сами начнут его опасаться. А если они его опасаются, они не станут с ним связываться. А если не свяжутся, то он останется один.

Молина подался вперёд и посмотрел на Монтеса в упор:

— Запомни: мы не говорим, что он плохой. Мы просто создаём вокруг него туман. Люди боятся того, чего не понимают. А он, чужак. Никто не знает, откуда он приехал, кто его родители, где он был все эти годы. Это уже само по себе подозрительно. Мы просто раздуем это подозрение до нужных размеров. И тогда ни один порядочный асьендадо, ни один банкир, ни один чиновник не захочет иметь с ним дело. Даже если он сам этого захочет.

Он снова откинулся в кресле и махнул рукой:

— Всё, иди. И помни: слухи должны ползти медленно, но верно. Не торопись. У нас есть время.

Монтес кивнул и вышел. Молина остался один. Он смотрел в окно, где над полями хенекена уже сгущались сумерки, и думал о том, что этот полковник, сам того не зная, уже начал проигрывать. Потому что воевать с ним никто не собирался, с ним собирались играть. А в этой игре Молина никогда не проигрывал. Посмотрим, что придумает в ответ на его ход этот сраный полковник.

* * *

Кабинет Эусебио Эскаланте Бейтса располагался на втором этаже его дома на центральной площади Мериды, того самого дома с колоннами и внутренним двориком, где под сенью апельсиновых деревьев вершились дела «Banco Mercantil de Yucatán». Сам Эусебио, которому шёл уже пятьдесят седьмой год, сидел в кресле у окна, разбирая почту. Напротив него, развалившись в кресле, расположился его сын — Николас Эскаланте Пеон наследник всей его империи. Молодой человек лет тридцати, с цепким взглядом и той самоуверенностью, которая появляется у людей, выросших в богатстве, сейчас он вертел в руках серебряный портсигар, не закуривая.

— Отец, — начал Николас, — я слышал сегодня в клубе странную историю. О каком-то полковнике, который вернулся с войны и получил земли возле Чан-Санта-Крус. Говорят, он был в сельве пять лет, воевал с крусоб, и теперь его зовут не иначе как Тень Кукулькана.

Эусебио оторвался от бумаг и посмотрел на сына с той спокойной внимательностью, которая всегда скрывала напряжённую работу мысли.

— Как его фамилия?

— Эрнесто де Ланда, его зовут.

— Де Ланда? Да, я слышал это имя. Он купил асьенду Чоколь, ту самую, что раньше принадлежала семье де ла Барра.

— Де ла Барра? — Николас нахмурился. — Это те кто умерли вовремя эпидемии холеры или оспы, и чей сын пропал в джунглях? И чья асьенда потом отошла церкви?

— Именно, — кивнул Эусебио. — После смерти стариков де ла Барра и исчезновения их наследника асьенда перешла к монастырю Сан-Франциско. А потом её выкупил этот де Ланда. Никто не знает, откуда он приехал, кто его родители и как он получил деньги. Но, судя по всему, за ним стоит кто-то очень влиятельный. Возможно, церковь. Возможно, кто-то ещё.

— И что нам до него? — Николас отложил портсигар, — он не наш конкурент. Он воевал в сельве, а не торговал хенекеном.

— Пока не конкурент сын, — ответил Эусебио. — Но я знаю, что Молина встречался с ним. И, судя по тому, что после этой встречи де Ланда уехал в Мехико, а в Мериде начали распускать о нём слухи, они не договорились.

— Слухи? Какие слухи?

— Разве ты не слышал, что в том же клубе говорят о жестокости де Ланда, о том, что он вырезал целые селения, что у него индейская наложница, что он суеверен и вспыльчив. И, что самое интересное, — Эусебио чуть повысил голос, — говорят, что он не любит нашу