Битва за Юкатан - Алексей Птица

Николас рассмеялся, но в этом смехе не было веселья:

— Не любит нас? Да мы его в глаза не видели!

— Вот именно, — Эусебио кивнул. — Это и есть работа Молины, он хочет, чтобы мы поверили в то, что де Ланда наш враг, и чтобы мы начали действовать против него. А когда мы это сделаем, он либо использует это в своих интересах, либо просто столкнёт нас лбами.

Николас встал и подошёл к отцу:

— Тогда, может, нам стоит первыми пойти к де Ланда? Предложить ему союз? Если он отказал Молине, возможно, он согласится на наше предложение.

Эусебио покачал головой:

— Слишком рискованно. Мы не знаем, кто он. Если он действительно так опасен, как о нём говорят, мы можем подставить себя под удар. А если он просто чужак, который не хочет влезать в наши дела, мы только зря потратим время и покажем Молине, что нам не всё равно. К тому же, нам лучше сделать вид, что мы верим распускаемым о нём слухам, так будет проще.

— Но мы не можем просто сидеть и ждать, — возразил Николас. — Если Молина станет губернатором, он уничтожит нас. Ты сам это знаешь, и он уже скупает наши долговые расписки через подставных лиц. Через год-два мы не сможем занять ни одного песо.

Эусебио вздохнул. Он знал, что сын прав. Молина был опасен. И если де Ланда действительно отказал ему, он мог стать неожиданным союзником, или не стать. Слишком много неизвестных.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Мы не будем делать резких шагов, но и сидеть сложа руки не станем. Пошли кого-нибудь в Мехико. Пусть узнают, что там происходит, куда де Ланда поехал, с кем встречался, что получил. И если он окажется тем, за кого себя выдаёт, то есть человеком, который умеет воевать и держать слово, тогда, возможно, мы и поговорим с ним.

Николас кивнул и направился к двери. На пороге он обернулся:

— А если он уже продался Молине?

Эусебио посмотрел на него долгим взглядом.

— Тогда мы узнаем это первыми, и решим, что делать. Будь начеку и собирай информацию, а также узнай, кто что говорил о де Ланда, а также кому этот человек служит или с кем связан. Может слухи на самом деле и правдивы, ничего исключать нельзя, слишком дорогая станет ошибка.

— Я понял, отец, сделаю.

Дорога до Мехико оказалась знакома мне по прошлым поездкам. Я знал каждый поворот, каждый перевал, каждую придорожную гостиницу, где можно переночевать и сменить лошадей, но в этот раз всё ощущалось иначе. Может быть, потому что за спиной осталась война, а впереди ждало нечто более опасное, чем перестрелки и засады, или потому, что я ехал не один.

Вооружённые до зубов бойцы, что сопровождали меня, держались настороженно, но спокойно, они знали своё дело, и их присутствие давало мне то чувство уверенности, которого мне так не хватало в последние недели.

Мы добрались быстро, нигде не задерживались дольше, чем на ночь, с раннего утра седлали лошадей и отправлялись вновь в путь. Я не хотел зря тратить время, ведь каждый день, проведённый в дороге, приближал меня к разговору, от которого зависело очень многое. И хотя я гнал от себя эти мысли, они возвращались вновь и вновь, как назойливые мухи.

По мере приближения к столице пейзаж менялся. Бесконечные поля хенекена уступали место кукурузным полям, потом, виноградникам и рощам какао. Воздух становился прохладнее, а небо, как будто выше. Где-то за перевалом уже угадывались очертания долины Мехико, и я знал, что скоро увижу шпили церквей, купола соборов и дым фабрик, которые росли здесь в последние годы правления Диаса.

На подъезде к городу нас остановил патруль. Проверили документы, оглядели оружие, но, увидев бумаги с печатями военного министерства, пропустили без лишних вопросов. Я заметил, как один из солдат, молодой, с едва пробившимися усами, смотрел на меня с любопытством. Возможно, он слышал обо мне, но скорее всего, нет. Впрочем, это не имело значения.

Мы въехали в город ближе к вечеру. Улицы были полны народа: торговцы, ремесленники, извозчики, дамы в платьях с кринолинами, дети, собаки. Всё это смешивалось в один пёстрый, шумный поток, от которого у меня после тишины сельвы слегка кружилась голова.

Я остановил лошадь у небольшой гостиницы на окраине, чтобы не привлекать внимания. Бойцы расположились во дворе, а я поднялся в свою комнату, снял сюртук и долго стоял у окна, глядя на незнакомый, но уже почти родной город.

Завтра я должен идти к военному министру, чтобы узнать, когда мне назначат аудиенцию. Я чувствовал себя спокойно, не боялся, но и не обольщался. Я знал, что в этих стенах меня будут проверять, испытывать, может быть, унижать, и мне придётся выдержать ради семьи и ради самого себя.

Я закрыл окно и лёг спать. Завтра мне предстояло встретиться не только с военным министром, если получится, но и с представителем Папы Римского. Эта мысль не давала покоя, и я долго лежал в темноте, глядя в потолок и слушая, как где-то внизу, на улице, перекликаются ночные сторожа. Город засыпал медленно, неохотно, словно не хотел отпускать ещё один день.

Утром я поднялся рано. Умылся холодной водой, оделся тщательно, но неброско, так, чтобы выглядеть достойно. Новый мундир полковника сидел ладно, но я всё равно чувствовал себя в нём чужим. Слишком многое в этой одежде того, чего я не выбирал, но выбора не осталось, раз уж я решил стать офицером, то следовало играть по правилам.

Первым делом я отправился в военное министерство. Здание встретило меня прохладой каменных коридоров и запахом бумаги и чернил. Адъютант, к которому я обратился, был вежлив, но насторожен. Он проводил меня в приёмную, где я просидел почти час, пока наконец не получил приглашение войти.

Но принял меня не военный министр, а его заместитель, им оказался человек лет пятидесяти, с усталыми глазами и манерами бюрократа, привыкшего, что от него зависит многое, если не всё. Он поздравил меня с присвоением звания, задал несколько вопросов о войне, но было видно, что его интересуют не столько мои подвиги, сколько то, как я могу быть полезен в будущем. Я отвечал коротко, стараясь не сказать лишнего. Он кивнул, записал что-то в блокнот и отпустил меня, сказав, что окончательное решение о моей аудиенции будет принято позже,