Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

Иосаф тогда выбрал Бельского. Он помнит, как это было. В этой самой палате. Бельский стоял на коленях, целовал крест, и митрополит возложил руку на его голову. Тогда, шесть лет назад, Иосаф думал: вот человек, который удержит княжество от разорения и смуты. Не самый знатный, не самый богатый, не самый хитрый — но самый надёжный. Он не станет воровать по мелочи. Он не станет лгать. Он скажет правду, даже если правда — злая.

Тогда это казалось достоинством.

Теперь Иосаф смотрел на Бельского — стоящего, сгорбленного чуть больше обычного, с бумагой в руке, с лицом, на котором не было ни страха, ни гнева, — и понимал: правда не спасает. Правда убивает того, кто её говорит. Шуйские не будут спорить с цифрами. Они не станут опровергать Головкина. Они просто дождутся, когда Бельский скажет всё. И тогда — не сегодня, так через месяц — они скажут: вот кто виноват. Не Казань. Не Сафа-Гирей. А первый советник, который не уберёг, не предусмотрел и не подумал.

Иосаф вспомнил, как Шуйские смотрели на него, когда он объявил о своём выборе. Василий Васильевич тогда улыбнулся — коротко, одними губами и сказал: «Воля твоя, владыко». И больше ничего. Ни слова упрёка. Ни слова угрозы. Только эта улыбка.

Он тогда не придал ей значения. Теперь — вспомнил.

— Что предлагаешь? — спросил вдруг Глинский. Он сидел напротив Бельского, красивый, седой, с длинными пальцами, которыми он медленно перебирал край сукна.

Бельский ответил не сразу.

— Муром, Нижний, Владимир — усилить. Из северных земель — вывести хлеб. Из казны — найти на жалованье. Если не хватит — занять у монастырей. У Троицы, у Симонова, у Кириллова. Они дадут. Не по любви — по страху. Потому что если Казань придёт снова, дойдёт и до них.

— И кто поведёт полки? — спросил Глинский, не поднимая глаз.

Пауза.

— Князь Курбский, — сказал Бельский, кивнув в сторону молодого боярина. — Князь Воронцов. Кто-то из Шуйских, если пожелают.

Василий Шуйский наконец пошевелился. Он поднял голову и посмотрел на Бельского долгим, спокойным взглядом.

— Если пожелаем, — повторил он тихо. — Слышишь, брат? Если пожелаем.

Иван Васильевич кивнул, не улыбнувшись.

Бельский выдержал взгляд. Не отвёл глаз. Но Иосаф видел: что-то с ним было не так. Не страх. Усталость. Усталость человека, который знает, что его слова всё равно обернут против него.

Митрополит закрыл глаза.

Он думал о том, что власть — не в руках. Власть — в выборе. Каждый день ты выбираешь, кому верить. Каждый день ты выбираешь, кого держать рядом. И каждый день ты можешь ошибиться.

Он выбрал Бельского. Не Шуйских. Тогда это казалось правильным. Бельский был честен, не крал и не лгал.

Но Бельский не умел молчать. Он не умел улыбаться, когда нужно. Он не умел говорить «всё хорошо», когда всё было плохо. Он приносил правду — а правда в этом зале была оружием. И этим оружием Шуйские убьют его. Медленно. Тихо. Без крови. Просто дождутся, когда он сам скажет своё последнее слово.

А потом придут к Иосафу. И скажут: «Владыко, ты выбрал не того. Благослови теперь нас».

Он знал, что отвечать придёься. И что этот ответ будет ещё одним выбором. Перед Богом. Перед государем. Перед собой.

— По военной части, — сказал Иосаф, открыв глаза. Голос его был тих и глух. — Укрепить Муром, Нижний, Владимир. Каждому городу — не меньше тысячи ратных. Хлеб — с севера. Сбор — на Бельском и на Головкине. Князь Курбский — в Муром. Князь Воронцов — во Владимир. Остальное — решим позже.

Он сказал это и замолчал.

Бельский поклонился. Шуйские переглянулись — коротко, почти незаметно. Но Иосаф заметил.

Он заметил и то, как Головкин вздохнул с облегчением: его не спросили. И то, как Курбский, молодой, гордый, чуть приподнял голову: его назвали. И то, как Тучков и Барбашев, сидевшие рядом, обменялись взглядами: они поняли — Бельский ещё стоит, но уже шатается.

Иосаф положил руки на подлокотники кресла. Ладони были сухие, старые, в тёмных пятнах.

Он вспомнил слова, сказанные когда-то давно, ещё в молодости, одним старцем в монастыре: «Выбирай не того, кто прав. Выбирай того, кто стоит твёрдо». Тогда он не понял. Теперь — понимал, но было поздно.

Ночь. Келья митрополита.

Было далеко за полночь. В кремлёвских переходах гасили огни, и только в митрополичьей келье горела лампада перед образами — маленький жёлтый огонёк, дрожащий в тёмном углу.

Иосаф сидел в кресле у стола. Он не читал, не молился. Он смотрел на лампаду и думал.

Стук в дверь был тихий. Два удара — короткие, условные.

— Войди, — сказал Иосаф.

Дверь отворилась, и на пороге появился Иван Фёдорович Бельский. Он был в простом тёмном кафтане.

Бельский закрыл за собой дверь и остановился. Не подошёл. Ждал.

— Садись, — сказал Иосаф, кивнув на лавку у стены.

Бельский сел. Спина прямая, руки на коленях. Он не выглядел уставшим — или старался не показывал этого. Лампада бросала на его лицо неровный свет: половина лица жёлтая, половина — в тени.

Иосаф долго молчал. Он смотрел на Бельского и думал: вот человек, которого я выбрал. Вот человек, которого я уже почти предал.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал? — спросил он наконец.

— Догадываюсь, владыко.

— Скажи.

Бельский помолчал. Потом сказал тихо, без выражения:

— Вы хотите спросить, не ошибся ли я. Или — не ошиблись ли вы.

Иосаф не ответил. Он отвёл взгляд и посмотрел на образа.

— Я не люблю ночных разговоров, — сказал митрополит. — Ночью всё кажется важнее, чем есть. Ночью люди говорят то, о чём утром жалеют.

— Я не пожалею, — сказал Бельский.

— Не пожалеешь, — повторил Иосаф. — Все так говорят.

Он замолчал. Тишина стала длинной. Бельский не нарушал её. Он ждал.

— Скажи мне вот что, — проговорил наконец Иосаф. — Ты видел сегодня, как они молчали?

— Видел.

— И что ты понял?

— Что они меня не тронут. Пока — не тронут. Пока я нужен, чтобы вытаскивать казну и собирать полки. А потом — тронут. Когда работа будет сделана. Когда станет ясно, что можно и без меня.

Иосаф медленно кивнул.

— И ты знал это, когда шёл сюда? Знал, что они ждут?

— Знал.

— И всё равно взялся?