Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

— Владыко, — сказал он. — Я не выбирал. Меня выбрали. Вы выбрали. Государь покойный выбрал. Я не просил. Но раз выбрали — я делаю. Делаю то, что могу. Делаю то, что должен.

— Даже если за это придётся ответить?

— Даже если придётся ответить.

Иосаф смотрел на него и думал: вот оно. Вот то, что он ценил в этом человеке. Честность. Прямота. Готовность отвечать. И вот то, что его убьёт. Потому что в Москве не любят тех, кто готов отвечать. В Москве любят тех, кто умеет переложить ответ на другого.

— Иван Фёдорович, — сказал Иосаф тихо. — Я скажу тебе то, что не говорил никому. Даже себе.

Бельский не пошевелился.

— Я ошибся.

Митрополит посмотрел на Бельского.

— Теперь я вижу: правда — не достоинство. Правда — оружие. Ты приносишь его Шуйским, а они только этого и ждут. Ты сам даёшь им в руки то, чем они тебя убьют.

Бельский молчал.

— Я ошибся, — повторил Иосаф. — Я выбрал не того.

Он ждал, что Бельский ответит. Что он станет спорить.

Но Бельский промолчал.

Он поднял голову и посмотрел митрополиту прямо в глаза. И в этом взгляде не было ни обиды, ни гнева. Только понимание.

— Я знаю, — сказал он тихо.

Иосаф замер.

— Ты знал?

— Знал.

— И молчал?

— А что бы я сказал? — Бельский пожал плечами. — Что вы ошиблись? Вы бы не поверили. Что я уйду? Вы бы не отпустили. Что я буду делать своё дело, пока меня не уберут? Это вы и без меня знали.

Иосаф вдруг почувствовал, что устал. Не от разговора — от себя. От того, что пришлось сказать вслух то, что он гнал от себя месяцами.

— Что же нам делать? — спросил он.

Бельский помолчал. Потом сказал:

— Владыко, вы не должны ничего делать. Вы должны оставаться тем, кто вы есть. Митрополит. Голос совести. Голос Церкви. Если вы начнёте выбирать между Шуйскими и мной — вы станете одним из нас. А вы не один из нас. Вы — выше.

— Выше, — повторил Иосаф с горькой усмешкой. — Ты думаешь, это утешает?

— Нет. Но это правда.

— Правда, — сказал Иосаф. — Опять правда.

Он замолчал.

— Иван Фёдорович, — сказал наконец митрополит. — Я не буду тебя защищать. Я буду молчать.

— Этого достаточно, — сказал Бельский. — Пока вы молчите — они не решатся. Молчание митрополита — это стена. Пусть тонкая. Но пока она стоит — они будут ждать.

Он встал.

— Мне пора, владыко. Утром — дума. Надо готовить бумаги.

Иосаф кивнул. Он не смотрел на Бельского.

— Иди, — сказал он.

Бельский подошёл к двери.

— Храни тя Бог.

Дверь закрылась. Шаги стихли в коридоре.

Иосаф остался один. Он встал, подошёл к образам, опустился на колени. Колени болели. Он давно не стоял на коленях так долго.

Иосаф молился. Не о Бельском. Не о Шуйских. Не о себе.

Он молился о том, чтобы у него хватило сил молчать. И о том, чтобы молчание его не стало предательством.

Настало время начинать тактическую подготовку охранного отряда. Из числа охраны я решил готовить командиров среднего звена. Моё решение вызвало прилив энтузиазма у Бронислава и стало лишним подтверждением того, что создание государева полка нового образца — не просто планы на будущее. Вечером, перед отбоем, я собрал всех и объявил: с завтрашнего дня вводится новый предмет обучения — тактика пеших отрядов в бою.

Сегодня прикатили подобие полевой кухни. Медный кованый котёл, установленный на металлический короб, печку с выпуклой крышкой, которую можно использовать как садж для выпекания лаваша. Печь имела двойные стенки, туда заливалась вода и был вделан трубка-кран, заткнутая деревянной пробкой. Сооружение оказалось не столь массивным, как я опасался. Оси были металлическими, с бронзовыми втулками, и обошлась она в приличную сумму — десять с половиной рублей.

Силантий Мехов, второй кузнец в Коломенском, очень заинтересовался системой осей и втулок. Я, недолго думая, предложил ему и Спиридону Кутелову наладить производство телег. После недолгих споров решили: им по тридцать пять частей, мне — тридцать. Я внёс свою часть денег и сбросил остальную работу на них, оставив за собой техническое руководство и консультации.

Кузьма, увидев кухню, искренне удивился:

— Энто что за бандура?

— Полевая кухня.

— На кой-она тебе, Искандер?

— В походе войско. Сготовил разом — и сотню, или полторы накормил. Толковый повар куда лучше прочих готовит. А воям и заботы нет: дошли до привала — пища уже готова.

— А что, умно, — изрёк Кузьма, подумав.

— Кузьма, есть у тебя толковый да рукастый служивый? Будет для бойцов готовить — и с поварни бремя снимет, такую ораву кормить.

— Дело говоришь, Искандер. Есть такой — Дорофей. Пришлю к тебе. Глянется — припиши к отряду.

— Благодарствую, Кузьма Ефремыч, выручил.

— Да чего уж там. Корм выделять будут по росписи, а дальше — сами.

— Всё верно.

— Как мой Трошка справляется?

— За сына, Кузьма Ефремыч, отдельная благодарность. Без него — как без рук. Хорошего сына воспитал.

— Я ж говорил — хороший управляющий будет, — довольно улыбнулся Кузьма.

Присланный Кузьмой Дорофей был мужик лет тридцати — русобородый, опрятный, с умными и хитрыми глазами.

— Здравия, Ляксандра Иваныч, — поклонился он.

— И тебе не хворать, Дорофей. Кашеварить умеешь?

— А чего не уметь? Смогём, ежели есть из чего сготовить. То, что ты готовить изволил, не знаю, а кашу али уху какую сделаем. Будете довольны.

Я подробно объяснил ему устройство кухни и её возможности. Дорофей быстро освоился и согласился пойти в отряд поваром.

— Токмо, Ляксандра Иванович, ежели тута стоять и на полсотню народа два раза готовить — я справлюсь. А ежели больше или в походе — никак не получится. Тута и за лошадью смотреть, и обиходить надобно. Помощник нужен.

— Согласен. Есть кто на примете?

— Есть, конечно. Только поначалу спытайте меня, а потом думать будем.

— Глядя на тебя, не думаю, что опростоволосишься, — усмехнулся я.

— Ляксандра Иванович, ты вот что скажи: эта крышка для лепёхов, что ты давеча готовил, годится?