Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»

— Что думаешь о конце балета? — спросила она за кофе Мишу.

— Символика, наверное. Любовь царя так велика, что он уж и жить не может. Слишком сильное чувство для слабого человека. Но пускай бы он, раз так, сам застрелился...»

В Петербург они вернулись самолетом компании «РИА^{4}». В аэропорту их встретил снова печальный Леонид.

— А сегодня, Ленечка, что с вами, — спросила Ася, — ведь не среда, кажется?

— В прошлый четверг перебрал немножечко, так Матильда Феликсовна по спине палкой заехали. И вот немолодая она, кажется, а заехала так, что до сих пор болит.

После их возвращения работа закипела с утроенной силой. Шостакович в два дня написал музыку к финалу — очень трагическую. Всех исполнителей собрали — он проигрывал финал на рояле. Что-то понял про случившееся в финале композитор, но что? Ася чувствовала, что ее и Мишина версии — не то... Она все повторяла про себя пришедшую в голову стихотворную строчку: «Он не может любить так сильно и не может жить не любя» — слишком уж похоже на стихи Сержа Михалкова.

Калашников с художниками закончили строить поезд. Миша репетировал первый акт в декорациях. Паровоз впечатляюще выезжал на сцену под сильную, яркую музыку... За ним следовали два вагона, гудки, свист — пар же выпустят дважды: на генеральной репетиции и на премьере...

Миша, маленький, хрупкий, появлялся перед офицерами, что выстроились для встречи, — такими высокими, широкоплечими...

При свидании с Матильдой Феликсовной Ася взмолилась

— Пожалуйста, объясните мне финал, я не понимаю...

— Чего же не понимать, девочка... Знаешь, кто Ники убил?..

— Да как же мне знать-то?

— Да ведь я убила, Асенька. Кому ж еще? Я и убила-с. А больше некому...

— Как?

— Я тогда от него беременной была. Ждала мать Андрюшкину. А Ники, бедный, и вообще-то был то ли царь Федор, как он у графа Толстого показан, то ли Обломов на троне... А еще и в меня без памяти влюбился. Он совсем грести перестал, страна плыла, а куда — неизвестно... Мне ведь люди знающие говорили... Так бы дальше шло, социалисты вроде Бронштейна, Стального или адвокатишки того в России власть получить могли...

— Да как же вы яхту взорвали?

— Так ведь все террористы, деточка, в меня влюблены были... Встретилась со Стальным, чуть пококетничала, ну, и нашел он мне взрывника. Фамилия вроде Курчатов, что ли. Страсть, ученый какой. Сочинил он маленькую бомбочку, красиво в бонбоньерку уложил, а бонбоньерку я Ники и подарила, он ведь чей-то день ангела праздновать на яхте поехал. Не думала вообще-то, что такой силы взрыв получится...

За три дня до своего бенефисного спектакля Матильда Феликсовна Гжибовская скончалась. Вместо нее там, где было нужно, на сцену вышел великий князь Тимофей Борисович. Он помог подняться поверженному царю, поцеловал руку героине...

— Нечеловеческий уход в вечно неконтролируемую никем, кроме как в отдельных случаях Богом, беспредельную устойчивость, — обратился великий князь к публике, — был бы эссенциально непоправимым и безутешным, если бы в связанной тяжелой материей конкретной духовности не пульсировало идеальной — как жизнь и существование — возможности трагедийно-увлекательной корректировки этой маскарадно оформленной непонятности...

Публика встала, безмолвствуя...

1

Стена крепости была очень высокой, а стрелы сыпались с нее так часто, что люди внизу почти уже перестали обращать на них внимание. Они просто время от времени поднимали щиты, словно отгоняя мух, и продолжали заниматься своими делами. Подтягивать осадные башни. Заключительный акт драмы медленно, но верно приближался, и было понятно, что никакая меткость и никакая отвага защитников крепости ничего изменить тут уже не могут.

Штурмовые части, считавшиеся элитными, к борьбе за башни, разумеется, не привлекались. Они вели свою собственную войну — ту самую, о которой когда-нибудь станут рассказывать в стихах и в романах. Только не забыть бы при этом упомянуть о такой примитивной вещи, как тенденция к позиционности в тактике. Когда схлестываются две линии панцирной пехоты, обычно возникает тупик: какое-то время ни одна сторона не может уничтожить другую. Воины напирают стенкой на стенку, кого-то убивают, но в линиях много шеренг, и такое топтание на месте может длиться очень долго. Средство выхода из тупика — только прорыв. А прорывать пехотные цепи — это работа совершенно не почетная, очень тяжелая и невообразимо кровавая. Не для героев. Для простых смертных. Для тех, кем не жалко жертвовать.

И только когда прорыв завершится и герои пройдут — в буквальном смысле! — по телам своих ратников, только тогда они смогут начать эффектный поединок между собой.

За время Осады все это успело мне изрядно надоесть. Вот почему я почти не смотрел в район прорыва и не сразу понял, что именно там произошло.

Командир первого из штурмовых отрядов, человек в сверкающем шлеме, упал на землю. В него попали из лука.

Чтобы свалить нормально экипированного тяжелого пехотинца, лучник должен суметь послать стрелу в стык доспеха. С гребня стены осуществить такой выстрел очень трудно. Здесь нужен профессионал высочайшего класса, обучавшийся своему ремеслу с детства.

Два таких попадания разом — это практически невозможно.

Факты — упрямая вещь.

Одна стрела пробила ему ступню, другая торчала из груди.

Почти одновременно. Небывалая случайность.

А случайности, как известно, — это язык, на котором с