Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
Опять брюзжу — даже наедине с собой. Плохой признак, между прочим. Во всех моих мыслях — очевидный подтекст. И тут не надо быть психоаналитиком, чтобы понять, в чем дело.
Хотя вот насчет подтекстов — это как раз спорно. Сколько себя помню, я всегда был человеком одной идеи. То есть идей, конечно, могло быть и несколько, но они тогда разделялись — или во времени, или как-то еще более хитро. Параноидальный склад ума. Это когда одна мысль крутится, крутится, набирает обороты, пока от нее не начнет уже в буквальном смысле тошнить...
Не этому ли складу я обязан всем, что мне в свое время все-таки удалось сделать в науке? Точнее, что могло бы удаться, если бы не всяческие проблемы, внутренние и внешние...
И не потому ли мне почти не снятся сны?
Читал я однажды странную сказку, написанную кем-то из романтиков — про человека, который не видел снов. Оказалось, он когда-то крупно проигрался, и с тех пор — по заключенному договору — его душу каждую ночь забирал к себе Король небытия. И все было бы не так уж плохо, если бы он всегда успевал вовремя вернуть ее обратно...
Впрочем, сны мне в детстве все-таки снились. Про полеты. Единственные сны, которые я помню. Я лечу, реально ощущаю себя в воздухе, вижу внизу земные предметы, а потом падаю, и это всегда так страшно... После этих снов я боюсь высоты — до сих пор. Слава богу, в наш просвещенный век солдатам не приходится лазать по штурмовым лестницам. И кипящим маслом не обольют... и чумой не заразят... И даже дороги сейчас все-таки немного получше, чем во времена ландскнехтов или, скажем, Рене Декарта, который, кстати, воевал почти в здешних краях...
Хорошая вещь — черный юмор. Давным-давно — в прошлой жизни, когда я жил очень далеко отсюда и был не поручиком пехоты, а всего лишь аспирантом классической филологии, — так вот, еще в той жизни мой коллега Дима Бальмонт говорил: юмор — антитеза мужеству. Когда не хватает мужества, можно закрыться юмором. Как щитом. Найти способ взглянуть со стороны на болото, в котором тонешь, и оценить, как смешно твое барахтанье...
И если тебя хватит хоть на секунду улыбки — ты победил.
Бальмонт пропал осенью тридцать пятого года. В Оршинском котле. Вместе еще с полумиллионом человек. Самый большой котел в истории — вполне под стать нашему национальному размаху. Черт, до сих пор не хочется об этом думать. Хотя именно это и стало тогда одной из причин, толкнувших меня на решение...
Ну, так как там с юмором?
— Эй, как у тебя с юмором? — говорю я громко, обращаясь к солдату, который спит, накрывшись драным плащом, под тентом в полутора метрах от меня. Один из недостатков всей здешней обстановки — редко удается побыть в уединении. Но это, как видим, имеет и развлекательные стороны...
— Да, господин поручик? — человек уже поднялся. Не солдат, а ефрейтор. Причем резервных войск — из нестроевых, наверное. Физиономия у него настолько грязная и заросшая щетиной, что трудно определить даже возраст.
— Я спросил, как у вас с юмором, — говорю я раздельно.
— Хорошо, — отвечает он, не выражая никаких эмоций. Вообще. Я ожидал не этого, и мне становится как-то неуютно. Чтобы не сказать — жутко.
— А если хорошо, то оцените, пожалуйста, тот факт, что вот эти трубы, — я показываю ему за спину, — кто-то сложил прямо на дороге. Здесь только что проезжал полковник, и он был очень недоволен...
Я договариваю автоматически, уже без всякого запала — только чтобы закончить. Ефрейтор пару раз моргает, окончательно просыпаясь. Забавно, что ресницы — это сейчас, пожалуй, самое светлое, что осталось на его лице. Да, приятель, зря я тебя разбудил. Не удалась проба. Плохо у нас с тобой с чувством юмора. Даже и не понять — у кого хуже...
— Разрешите идти? — спрашивает он хмуро.
Я только киваю — меня отвлекает порыв ветра, чуть не задувший сигарету.
Я в третьем круге, там, где дождь струится...
Как, однако, отсюда выбираться? Только сдав пост, я сообразил, что от центра города меня отделяет еще километров двадцать, а с неба между тем все льет и льет. Дорога здесь, наверное, когда-то была нормальной, но сейчас она по разным причинам так разбита... в общем, идти по ней в дождь — удовольствие маленькое.
По дороге тянутся грузовики — не то чтобы сплошными потоками, но довольно часто. И вперед, и назад: вперед — со снабжением, назад — с ранеными или порожняком. Мне не хочется проситься, но я уже понимаю, что выбора нет, и, когда проходит очередная пустая машина, поднимаю руку. Грузовик тормозит, обдавая мои сапоги водой из лужи.
В кабине — очень молодой светловолосый лейтенант. Лицо тонкое, парень явно не из рабочих. Тотальная мобилизация.
— До города, если можно.
Лейтенант секунду думает, потом тянется к дверце, и она с лязгом откидывается на сто восемьдесят градусов, словно всю жизнь только этого и ждала.
— Садитесь. Поехали.
Поехали...
За окошком тянутся хутора и маленькие деревни. Булыжные, хотя и разбитые дороги; аккуратные белые домики, наполовину закрытые яблонями и каштанами; лежащие на мокрой земле заплатками квадратики полей. И снова — деревья, домики, поля...
Первые пять минут мы молчали: мне говорить просто не хотелось, а лейтенант, видимо, стеснялся. Или тоже не хотел — в конце концов, я ведь всего только на чин его старше...
Первым заговорил все-таки я.
— Вы не застревали в пути? — Я пытаюсь улыбнуться. — Кажется, светские правила предписывают, когда нет другой темы, заговаривать с попутчиками о погоде. Сейчас это как раз кстати.
Лейтенант тоже улыбается.
— Нет, мы не застревали. Легковушки иногда застревали, их приходилось вытаскивать. Да еще по пути туда нас один раз чуть не накрыли, но пронесло.
Пронесло... Штурмовики у противника великолепные, и об этом всегда следует помнить, — впрочем, лейтенанту объяснять такие вещи уже не надо. Да и вообще, на этом этапе войны никто не станет целиться в пустой грузовик. Так что именно сейчас мы практически в безопасности.
А насчет лейтенанта я не ошибся: