Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
Цепи воинов всколыхнулись и на какое-то время замерли. Поле боя застыло в неустойчивом равновесии. Скомандуй я сейчас своим копейщикам «вперед!» — и мы с налету наверняка пробили бы вражеские ряды. Но как раз это и было невозможно. Потому что нельзя отдавать команду, не имея уверенности, что ее станут выполнять. А сейчас ее не стали бы выполнять. С какой стати? Вдруг показалось, что на какое-то мгновение война окончилась. И, похоже, такое ощущение было не только у меня — у всех.
Эти мои мысли промелькнули за долю секунды — раньше, чем раздался крик. Забавно, что в первый миг я спросил себя: кто может так орать — старик? зверь? ребенок? — этот ужасный звук никак не соединялся с образом знакомого мне человека в сверкающем шлеме. Но факты — упрямая вещь. Стрела, скользнувшая под нагрудник, должна была попасть ему в сердце. Наверняка попала. И все-таки он еще жил — и даже находил в себе силы шевелиться и кричать. Это было совершенно невероятно, но он кричал. Он никогда не умел сдерживаться.
Когда крик затих, у меня, признаюсь, отлегло от сердца.
Теперь, по крайней мере, все стало абсолютно ясно. Никаких чудес и неожиданностей в этой войне больше не будет. Последнее действие пьесы написано до конца — нам осталось только доиграть его. И я обернулся к своим ратникам.
У противника оцепенение прошло быстрее: я видел, что боевые порядки под стеной, пользуясь моментом, активно перестраиваются. Что ж, понятно. После нарушения всех клятв, какие только можно было придумать, и после нашего ультиматума о безоговорочной капитуляции защитники крепости решили стоять до конца. Им нечего было терять теперь.
Но и мы тоже не могли отступить.
Больше всего мне хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть дальнейшего, но это было, разумеется, невозможно.
Осажденная крепость билась в агонии.
...А «леопарды» все-таки шли, только теперь в сцене что-то изменилось — было похоже, что они возвращаются, но это по-прежнему выглядело очень красиво: по склону горы, по серому лесу ползет черная коробочка с длинным торчащим хоботом; вот она поворачивает, и еще быстрее поворачивается ее хобот, и вспыхивает разрыв термитного снаряда — как маленькое солнце... и я уже понимаю, что все это не просто так, что из-за горизонта наступают бронечудовища, их просто пока не видно, и слава Богу — смотреть на них у меня нет никакого желания... и далеко впереди назойливый перемежающийся шум — гул патрулирующих самолетов, вечный рефрен здешних скучных полей, всем привычный, надоевший за эти годы, как жужжание мух... и дождь, дождь, дождь... вот они, «леопарды» — ракурс сменился, они уже близко, месят грязь, как вездеходы... как элефантерия Ганнибала итальянской осенью... как колонна грузовиков на руднике, черт побери... заворачивают на улицу, раскатывая гусеницами в крошку поребрики тротуаров, задевая углы домов, сбивая, как спички, растущие в неподходящих местах деревья...
Все. Встали.
Нет, еще не все. Из-за строя «леопардов» выезжает автомобиль: крыло помято, борта забрызганы грязью так, что дальше некуда, и все равно на фоне всего окружающего он кажется игрушкой, неведомо как сошедшей с витрины богатого магазина... Открывается дверца. Офицер в зеленой полевой форме выходит под дождь, с отвращением оглядывается — в какой-то момент мне даже кажется, что он сейчас отряхнется, как собака; и проходит некоторое время, пока я понимаю, что он направляется прямо ко мне. Я успеваю швырнуть сигарету в грязь. Все нормально.
Дожидаюсь, пока полковник — ну да, полковник, кто же еще будет разъезжать тут на машине... — приблизится ко мне на положенное число шагов, и только тогда выбрасываю руку в уставном имперском салюте.
Мгновение перерыва между приветствием и тем, что сейчас придется говорить. Рваные тучи плывут по небу, остановившиеся машины врастают в грязь, со сбитого угла дома ровной струйкой стекает кирпичная пыль. Почти покой. До следующей секунды.
— Поручик Рославлев.
Я замолкаю, потому что представляться дальше нет смысла: по знакам различия полковник уже понял, кто я такой. Сам он, кстати, явно не из тех офицеров-интеллектуалов, которыми славилась старая здешняя армия. Совсем не светская, грубая рожа, выражение — привычно жесткое и усталое. Типичный волк, выдвинувшийся уже на этой войне. Последняя надежда Империи. На мундире у него — целая коллекция боевых отличий, среди которых я замечаю даже знак за оборону Рейкьявика.
— Что вы здесь делаете?
— Держим охранный режим, согласно приказу... — я собираюсь назвать фамилию отдавшего приказ генерала, но выражение тяжелой досады на лице собеседника останавливает меня. Даже меня — хотя казалось, что я-то привык уже ко всему.
— Черт знает что, — совершенно равнодушный тон. Если бы я не боялся излишних красивостей в речи, я бы сказал: убийственно равнодушный.
— Так точно, — подтверждаю я, словно меня кто-то толкает. Мог бы и промолчать...
Впрочем, полковник не обращает на мою дерзость никакого внимания. Он думает. Его лицо на миг становится рассеянным, он механически лезет в карман — за сигаретами, видимо, — но вместо этого вдруг раздраженно отмахивает рукой, одетой в черную перчатку.
— Вы свободны, поручик. Идите отдыхайте.
Я собираюсь возразить, и, прежде чем я успеваю что-то сказать, он подчеркнуто резко обрывает меня:
— В оперативном отношении ваше подразделение сейчас подчиняется мне.
Это вообще-то не так, но будем для простоты считать, что все правильно. Я молча стою по стойке «смирно», направив взгляд чуть поверх его фуражки.
— Идите отдыхайте, — повторяет полковник, и на этот раз в его интонации невольно проскальзывает что-то человеческое.
Не очень-то и хотелось...
В общем, полковника тоже можно понять. Он и изначально-то, наверное, не особенно мечтал о нашей помощи, а уж сейчас... Впрочем, вот об этом пока лучше не будем. Пока лучше еще на минуту расслабимся. Я же сейчас один, я все еще стою под караульным навесиком, и мне абсолютно ничто не мешает нащупать свой полутрофейный стальной портсигар, вытащить еще одну пахнущую бумагой сигарету, щелкнуть бензиновой зажигалкой и закурить... Вот так. Ну что, стало легче?
Наверное, да...
Сейчас бы еще кружечку горячего кофе. Но это — мечта, пока неосуществимая.
Так что остается только продолжать стоять под навесом, глотать дым и... ну, скажем, любоваться окружающим пейзажем. Ввек бы его не видеть, этот пейзаж! Но ведь не торчать же тут с закрытыми глазами — мир все равно проникнет под веки, как сказал бы Дима Бальмонт...
А ведь когда-то здесь было, наверное, красиво. Поросшие лесом многовершинные горы, и маленькое