Полдень, XXI век №3 2004 - Евгений Юрьевич Лукин

Некоторые программы я и в самом деле смотрел с удовольствием. Чаще других это были музыкальные программы. Берт рядом со мной установил пульт, и я мог выбрать любую программу планеты. А если уставал, выключал все и часами смотрел на дерево за окном. Мезозойские записи Линдера я не смотрел и почти забыл и о них и о роликах, которые передал Олег. Когда вспоминал, старался снова забыть. Олег ничего не спрашивал, но я знал, что он о них помнит. Однажды утром Берт пришел до того лучезарный, что я догадался, что из меня будут выуживать его электроды. Процедура оказалась омерзительной, так как Берт не пользовался гипнотроном, но уже днем я начал смотреть записи Линдера, а вечером неожиданно пришел Кросс. Я был под впечатлением четко сформулированных сумасшедших идей Линдера. Я опомниться от них не успел, когда Кросс пришел. И подумал, что он, вероятно, специально выбрал время, когда у меня такое состояние. Он всегда знает мое состояние по своим биодатчикам. И когда я так подумал, то понял, что на этот раз Кросс ошибся. Разумеется, у него было обычное лицо, и он уже хотел что-то сказать своим обычным голосом. Вероятно, что-нибудь жизнерадостное, но я перебил его. Неудачно он выбрал время. Если бы он пришел до того, как я просмотрел записи Линдера, он бы сказал все, что хотел, а я бы вежливо выслушал его, и это был бы вполне приличный разговор. Теперь мне было не до приличных разговоров. Теперь я по-настоящему проснулся и хотел знать, что со мной будет. Очень хотел знать.

— Кросс! Рад вас видеть. Вы победили смерть, спасли мою жизнь, и я непомерно рад за нас обоих.

Кросс поднял ладонь, как бы желая остановить меня. Теперь он выглядел обычным мудрым стариком.

— Скажите, смогу я теперь перенести генную блокаду и работать в зоне больших полей? — Вероятно, я заранее придумал эту фразу. Уж очень сразу я ее сказал. Кросс молчал. Стоял и молчал. Я попытался сесть, но смог лишь приподняться на локтях, а Кросс даже не пошевелился. Все он чувствует и понимает. Только почему он молчит? Он же знал, что я его об этом спрошу. Он же для этого и пришел. Или он в самом деле рассчитывал на нейтральный разговорчик? А может, надо было про кровь спросить. Про блокаду мне, пожалуй, и так ясно. А Кросс все молчал, и когда уже нельзя было дольше молчать, он сказал:

— Не сможете, Стив.

И я понял, что про кровь спрашивать не надо. Убрал локти и лег. Я еще хотел спросить Кросса про Олега, но у меня было стиснуто горло, и я не знал, какой у меня получится голос. Я погладил горло, но это не помогло, и я решил ждать, пока оно само пройдет. А Кросс опять замолчал, вероятно, смотрел на меня, и мне приходилось следить за лицом, чтобы он не узнал про горло.

— Стив, это было очень трудно, — Кросс наклонился и говорил почти шепотом, — вам заменили часть сердца и большинство крупных сосудов. Потом биополями восстанавливали поврежденные лейкозом ткани. Печень, почки, легкие... Мы с Бертом очень боялись, что вы... умрете. Но вы будете жить, Стив, и мы желаем вам счастья. Мы желаем вам счастья, Стив Глухов!

Теперь Кросс не старался скрыть, что очень волнуется, и от этого вдруг стал красивым. И голос у него как-то помолодел. Кросс — красавец, подумали я. Он вынул из кармана таблицу и, поколебавшись, положил ее рядом с моей правой рукой.

— Мальчик мой, если ты уедешь из поселка, можешь не читать эту таблицу. Тогда выкинь ее. Но если хочешь остаться — прочти. В ней нет жалости, в ней нет сомнения, в ней — правда.

Кросс встал и пошел к двери, потом обернулся и сказал:

— Я ничего не говорил Олегу. Почти ничего. Вам лучше самому все ему рассказать.

И он ушел. Таблица была посчитана на большом институтском компьютере. Я узнал бланк. Когда я понял, что в ней посчитано, то подумал, что сегодня, может быть, самый трудный день моей жизни. Расчет был прост, и ошибиться было негде, но я все же искал ошибку. В исходных данных, потом в промежуточных и снова в исходных. И ошибку я искал, чтобы подольше не читать итоговую строку таблицы, напечатанную красным шрифтом. Я ее видел и знал, что в ней, но пока я вспоминал исходные данные, я ее мог не читать. Потом прочел. Несколько раз прочел и растерялся. В таблице учитывалось все. Уровень облучения, его спектр, время и восстанавливающее действие биополей. В нижней строке были аккуратно посчитаны изменения генной структуры различных тканей моего тела. И совсем внизу красной строкой было сосчитано время устойчивого функционирования этих моих тканей с измененной генной структурой. Там так и было написано: время устойчивого функционирования. И сосчитано было это время в днях, и все числа красной строки были двузначными. Первая колонка была сосчитана для исходных данных работающего варихроматора, и под ней стояла красная цифра 12. Меньше двух недель «устойчивого функционирования», потом неустойчивое или просто не функционирование... Для условий институтского вестибюля стояла цифра 72. Это значит, если я дальше вестибюля не пойду, а буду, как писал древний поэт, размышлять у парадного подъезда, тогда — 72 дня, самое большое число красной строки. Оказывается, все очень просто. Не надо было менять шифр замка, объяснять мне мой долг обществу, рассказывать что-либо Олегу... Ничего этого, оказывается, не надо. Нужно было просто замерить дозу в вестибюле и напечатать это красное число. Два месяца и двенадцать дней устойчивого существования или как там — функционирования. И все стало ясно. Даже упрямому физику Стиву Глухову. Никаких хлопот. Упрямый физик уезжает в центральную зону и становится учителем. Вечерами, если он не занят с учениками, Стив Глухов слушает информационную передачу «с переднего края науки», и иногда ему звонит его друг Олег Седов, с которым они когда-то вместе... Я держал перед глазами эту таблицу. Лоскут пластика, минуты три машинного времени, красная строка, и Стиву Глухову все предельно ясно. Мне захотелось включить гипнотрон. Вывернуть аттенюатор до