Полдень, XXI век №3 2004 - Евгений Юрьевич Лукин

— Ясно. Не выдержал.

Вейд пожал плечами.

— Филипп — человек, не умеющий хранить тайны, — сказал я, и было видно, что Вейд согласен со мной.

— Вот что, Вейд. У меня иногда кружится голова. Наверное, она еще не прижилась как следует, поэтому, если у тебя есть свободное время, ты мог бы немного мне помочь.

Я обнял его за плечи, мы потащились к моей комнате, и я решил, что знакомство состоялось.

— А вы их умеете хранить? — вдруг спросил Вейд. Я прислонился к стене и перевел дух.

— Тайны?

Вейд кивнул.

— Смотря сколько. Видишь ли, десятка два чужих тайн я уже храню, но если у тебя две-три штуки... — Я попытался пожать, как и он, плечами, но заболела спина и ничего не вышло. Вейд нахмурился и ничего не сказал. Наверное, ему не понравилось, что я храню так много чужих тайн. Когда мы расставались, я подумал, что уж одна-то тайна у него непременно есть.

Вечером я снова пришел в информарий. Не хотел оставаться один и надеялся застать там Берта или его пациентов. На этот раз я притащился самостоятельно. Прозрачная стена, выходящая в парк, была раздвинута и пахло теплой травой. За большим столом Вейд и Филипп играли в шахматы. Я сел рядом с Вейдом. Позиция у Филиппа была невеселая. Вейд заблокировал центр и наращивал давление на ферзевом фланге. Играл он технично, по-взрослому, без авантюр, и с каждым его ходом на ферзевом фланге нарастала опасность решающей атаки. Был момент, когда Филипп сам мог вскрыть игру и броситься на короля Вейда. Это было рискованно, но я бы пошел на этот вариант. Филипп промедлил, и минут через двадцать его положение стало совсем грустным. В парке, где-то совсем недалеко, пели забавную песню про кибера, заблудившегося на чужой планете. Пели громко, и Филипп часто смотрел в парк. То ли злился, что мешают, или просто прислушивался? Позиция его стала безнадежной, но он не сдавался и играл эндшпиль до мата. Я думал, он надеялся на зевок противника, но, взглянув на него, понял, что он просто сидит в своем самоходном кресле и слушает, как ребята поют в парке.

— Давайте еще! — Вейд не остыл после борьбы. Филипп улыбнулся, покачал головой и отъехал от стола. Совсем спуститься в парк он не мог из-за ступенек и остановился так, что одно колесо его кресла повисло в воздухе. Вейд вертел в пальцах пешку и приходил в себя.

— В шахматы у тебя лучше получается, чем с рыбами.

Вейд посмотрел на аквариум, аккуратно сложил фигуры в ящик, задвинул его в стол и, осторожно пройдя мимо Филиппа, ушел в парк. В парке теперь пели песню про влюбленного негра. Это очень старая песня. Теперь и реки такой нет, и слово негр только в этой песне и осталось. Древняя песня, а поют ее часто. Наверное, нет человека на планете, который бы ее не знал.

— Космонавты часто поют эту песню, — вдруг сказал Филипп.

— Вы были космонавтом? — спросил я и понял, что спросил не так, потому что космонавтами остаются до конца.

— Нет, — тихо сказал Филипп, — я не космонавт.

Я думал, он назовет свою профессию, но он больше ничего не сказал. На столе валялась раскрытая кассета. Кто-то ее смотрел и забыл положить на место. Я вытащил ролик и сунул его в инфоскоп. Ролик оказался звуковым, но я не стал надевать наушники, а просто смотрел, как по экрану инфоскопа, качаясь, медленно ползли горы. Я думал, что это отчет какой-нибудь экспедиции, и только когда на экран выполз лес, и маленький домик на опушке, и около домика вдруг появились парень и девушка, и они поцеловались почти как на самом деле, я догадался, что это игровой фильм. Я выключил инфоскоп и подумал, что не стал бы целоваться, если не хочется, да еще чтобы было похоже. Странный народ актеры. В парке больше не пели, и были слышны деревья. Мне захотелось посидеть где-нибудь в темной аллейке и обдумать все еще раз. Но я представил, как спущусь мимо Филиппа и уйду в парк, а он останется один перед этими дурацкими ступеньками... Да и ходил я еще плохо. Я достал кассету Стисса и выбрал ролик его ранних сочинений. Стисса считают старомодным. Олег говорит, что скучнее Стисса только видеофонный справочник, да и то лишь первые пять минут, а потом уже не разберешь. Но мне Стисс нравится. Особенно его работы о человеке. Скорость я установил минимальную, и по экрану медленно плыли афоризмы раннего Стисса. Филипп не шевелился, и я подумал, что он заснул, но когда деревья на секунду стихли, стало слышно, что он поет песню влюбленного негра.

Я прочел почти все афоризмы Стисса, когда вдруг понял, почему Линдера заинтересовал ролик, не совпавший с прогнозом. Идею надо было проверить на приличном компьютере. Я тут же вызвал Олега, но в лаборатории никого не было. Номера Линдера я не знал. Тогда я сел, успокоился и попытался обдумать все сам. Постепенно осознал некоторую наивность идеи и успокоился окончательно. Все же я решил попросить завтра Олега все обсчитать. И я стал думать о завтрашнем разговоре с Олегом. О том, как я ему все расскажу. Про биоблокаду, про Кросса и про то, что я решил. И придумывал разные варианты ответов Олега. И каждый раз я отчетливо понимал, что настоящий разговор будет совсем другим. После нескольких смоделированных бесед с Олегом я совсем размяк и подумал, что мне здорово не повезло с этой генной структурой. И как бы могло быть, если бы я был такой же, как все, и мне бы сделали биоблокаду, и я бы не заболел, и все такое. Это была детская чепуха, и я уже давно отвык от нее, но если начинаешь об этом думать, трудно остановиться. Я так задумался, что и не заметил, как ко мне подъехал Филипп. Он подъехал совсем близко, положил желтую руку мне на плечо и вдруг заговорил, останавливаясь после Каждого слова, как автомат, когда у него кончается энергия.

— Бывает много хуже, Стив. Я знаю. Бывает совсем плохо. А счастье остается. Счастье всегда остается. Почти всегда. Потерявший радость человек перестает быть человеком. Я знаю. Запомните это, Стив.

— Мы не очень знакомы. Я только