Полдень, XXI век №3 2004 - Евгений Юрьевич Лукин

Я положил руку на холодный штурвальчик и повертел его немного, хотя знал, что включать не буду.

По каналу музыкальных программ передавали концерт для поликорда. Низкие вибрирующие звуки формились в медленную мелодию. На экране зыбилось волнами море, вылизывая узкую полоску желтого берега. Берег был плоский и какой-то ненастоящий. И мелодия мне показалась неинтересной. Однообразная, примитивная мелодия, и я подумал, что для поликорда она, пожалуй, не подходит. А потом я почувствовал в ней напряженность. Ритм ее немного не совпадал с морским прибоем на экране. Мелодия чуть опережала удары волн, они ее сдерживали, и напряженность в ней от этого росла. Мелодия как бы стремилась вырваться из плена волн. Но сила, которая связывала ее с прибоем, росла, она чуть поддавалась и тут же упруго возвращала мелодию в ритм прибоя. Я перевернул таблицу, чтобы не видеть красной строки, увеличил громкость концерта почти до предела и услышал шум прибоя. В хорошей музыке всегда — страсть. Страсть человека. И борьба. И я заставил себя почувствовать страсть и борьбу в звуках поликорда. Настойчивую страсть мелодии в борьбе с косной стихией морского прибоя. Перед каждым ударом волн мелодия напрягалась, чуть запаздывая, копила силы, и каждый раз сил не хватало. Упругая мощь прибоя смывала ее, обессиленную, обратно. Но она вновь копила силы, и появлялась надежда. И снова рокот прибоя глушил и бросал ее назад. А море менялось. Удары волн становились злыми, раскатистыми. Их ритм стал нервным, неуверенным, а в мелодии вдруг послышался короткий торжествующий аккорд. И я почувствовал, что нет плена волн, а есть напряженная, на пределе сил, борьба. И есть усталость, и отдых, и снова борьба. Ритм за ритмом, удар за ударом, раунд за раундом. Мерный, сонный, тяжелый накат исчезал. Мелодия становилась сложнее. В ней появилось злое упрямство, и она каждый раз, опережая, подстегивала удары волн. Море металось, искало потерянный ритм, находило и тут же снова теряло его. А мелодия росла, она заполняла все новые и новые регистры поликорда. Стали слышны другие мелодии, они крепли, ширились, вытесняя первую на самые верхние регистры. Но энергия их падала, и они уступали поликорд главной мелодии. Теперь накал борьбы не уставал в ней. Страстные, точные аккорды хлестали пенный прибой. Встрепанное, косматое море стеной рвалось на берег. Удары волн стали беспорядочными, но каждый раз мелодия успевала ударить их аккордом, и они рассыпались брызгами. И вдруг в почти беспорядочной буре звуков раздался человеческий голос. Голый, оторванный от свирепого азарта борьбы, голос пел главную мелодию. И в нем были тоска и страх, и что-то совсем жуткое было в нем. Одиночество или смерть. Я от него затвердел весь. Я знал, что поет поликорд, а не человек, но все равно победить в себе ужас не мог. А в музыке все не было жалости, ничего в ней не было, кроме ужаса. И отчаяние нарастало во мне. И устал я уже от отчаяния... А потом на берегу появилась женщина. Она неподвижно стояла у границы прибоя, но было видно, что она и музыка — едины. Женщина начала танцевать, и музыка подчинилась ей, и голос запел ее движения. А она боролась с морем.

Тяжелые зеленые комья воды били ее в грудь, клочьями пены хлестали лицо. Долго боролась с морем женщина и не уставала. Движения танца становились все энергичнее. Страсть борьбы захватила танцовщицу, и голос пел ее борьбу. Радость, напряженная радость борьбы звучала в нем теперь. Появились другие голоса. Сливаясь с первым, они завладели всеми регистрами поликорда. Движения танца стали неистовыми. Жажда победы была в нем. Страстная жажда победы. И море уступило. Волны никли, жались к ее ногам, к ногам человека. Я передохнул. Потом был финал. Море было такое же, как в начале, но теперь его ритм подчинялся ликующему хору победителей. Концерт был длинный, и я устал, но потом усталость ушла, а радость победы осталась. Надолго.

Кроме меня, у Кросса было еще два пациента. Когда Берт разрешил мне вставать, я познакомился с ними. Филипп казался очень старым. Ходить он почти не мог и старался быть один. Когда я случайно узнал его возраст, то подумал, что, вероятно, Филипп очень трудно жил. Вейду было одиннадцать лет, и выглядел он совершенно здоровым мальчиком. Я хотел спросить Берта, чем Вейд болен, но почему-то не спрашивал. Первый раз я увидел Вейда в информарии. Ходил я еще неважно, и меня привел туда Берт. Потом он ушел, а я стал копаться в старых роликах. Интересных роликов в тот раз я так и не нашел, да я и не очень знал, что мне нужно. Просто сидел и просматривал старые ролики по каталогу. Когда мне это надоело, я решил поупражняться в ходьбе и, когда вошел Вейд, я бродил по информарию, натыкаясь на все подряд. Не взглянув на меня, он подошел к аквариуму, а я сел и стал смотреть, как он дрессирует большую лиловую рыбу. Остальных он загнал в угол, а лиловую заставлял проплывать через кольцо и кормил за это червяком. Кольцо было приделано к карандашу, Вейд водил им по всему аквариуму, а рыба плавала за кольцом и глотала червяков.

— Готовишь аттракцион?

— Нет, — он даже не обернулся, — вырабатываю у нее условный рефлекс.

— Один мой приятель рассказывал, что он проделывал нечто похожее с акулами. Могу познакомить.

Вейд посмотрел на меня с интересом и промолчал, но было видно, что он не прочь перенять опыт Олега. Лиловая рыба торпедой металась по аквариуму, спасаясь от кольца.

— Нажралась, — обиженно сказал Вейд и кинул остатки червей другим рыбам.

— Боюсь, ничего у тебя с ней не выйдет. Глуповата она у тебя.

Мы посмотрели на рыбу, и рыба через толстое стекло аквариума посмотрела на нас.

— Нет, она — ничего. Только нажралась, — Вейд отвернулся от аквариума. Толстая рыба больше его не интересовала, и он внимательно разглядывал меня.

— Вас зовут Стив. А правда, что Кросс заменил вам голову?

— Вранье. Я бы непременно заметил.

— Они это делают очень ловко, так, что и шрама почти не видно.

Я положил голову на спинку кресла, и Вейд долго водил пальцем по моему горлу.

— Нашел?

— Немного заметно, но скоро совсем зарастет, — в голосе Вейда слышалось сожаление.

— А кто тебе сказал, что мне ее заменили?

— Филипп. Про голову. Я и без него знал, что вам что-то поменяли, и