Полдень, XXI век №3 2004 - Евгений Юрьевич Лукин

Филипп сморщился, поднял руку, и я замолчал.

— Вы несчастливы, а это нельзя, — сказал он, смял себе лицо ладонями, и я подумал, что люди обычно не стареют целиком, всегда в них что-нибудь остается молодое, а Филипп весь старый — глаза, кожа, плечи... Вдруг кресло развернулось и увезло его в сторону. Оно, вероятно, управлялось биотоками, потому что Филипп в нем не шевельнулся. Он так и уехал, сжав ладонями щеки. Когда у двери он опустил руки на колени, от пальцев остались следы. Странный пациент у Кросса. Хотел мне помочь? Да разве можно мне помочь беседой? И не люблю я, когда мне говорят про радость, счастье... И еще советуют запомнить. Было очень тихо. Даже деревья не были слышны. Начиналась ночь. Неожиданно на экране видеофона появился Берт. Не знаю, что он делал у Кросса, но выглядел вконец измученным.

— Вы не собираетесь к себе, Стив? Я могу зайти за вами.

— Не стоит, Берт. Учусь ползать сам. У меня не так уж плохо получается.

— С каждым днем будет получаться лучше.

— Берт, по-моему, старик ставит на вас опыты по выносливости. Готовит себе пациента?

— И это у него не так уж плохо получается, — усмехнулся Берт.

— И с каждым днем будет получаться лучше?

— Не думаю. Осталось совсем немного. Вы не видели Вейда?

— Кажется, он в парке.

— Покойной ночи, Стив. Не засиживайтесь. Если сразу не уснете, включите гипнотрон.

— Покойной ночи, Берт.

Но я еще долго сидел в информарии. В жизни у меня много всего было, и поступал я иногда не самым оптимальным образом. Когда я узнал, что у меня отрицательный генный фактор и мне нельзя сделать биоблокаду, может, и надо было бы плюнуть на этот зеленый виноградничек и топать подальше, где можно без лучевого иммунитета. Киберы делать или ребят учить. А я остался. И никто не знал, что у меня нет лучевого иммунитета. А виноградник оказался — не сахар. Сладкая ягода — одна на куст, а остальные — скулы сводит. И попробуй найди ее, сладкую. Вначале-то я его осторожно жевал. Манипуляторы кругом поставил, в сильные поля не лез, лучевые пилюли глотал. Закусывал. Думал, обойдется. Не обошлось. Наткнулся на этот кустик с варихроматором, и не помогли пилюли. И Кросс не очень помог. А ягод на этом кусте осталось совсем мало, и одна из них — спелая. Знать бы, какая. Я нащупал ролики в кармане и подумал о завтрашнем разговоре с Олегом. В коридоре меня встретил Вейд. Считается, что эти светящиеся потолки дают дневной свет. Но в коридоре они светили синим. Теней от них нет. Лицо мальчика казалось страшноватым.

— Ты все-таки решился. Ладно. Хранитель Тайн слушает тебя. Только пойдем в мою комнату. У меня не хватит храбрости выслушать солидную тайну при этом свете.

Вейд поднял лицо, посмотрел мне в глаза, и вдруг я увидел, что он на самом деле напуган.

— Филипп. Там Филипп. Кросс не может ему помочь. Никто не может.

— Где Филипп?

— Если вы хотите посмотреть, надо — из парка.

— Куда посмотреть?

— На Филиппа.

Я смотрел в большие тоскливые глаза Вейда и ничего не понимал. Вначале мы шли по большой аллее, утыканной фонарями, и было светло, как днем, потом свернули и пошли между деревьями. Одной рукой я держался за Вейда, а другой разгребал ветви, выползавшие из темноты, и иногда хватался за них, чтобы не свалиться. Здание лечебницы подковой изгибалось внутри парка. Когда глаза привыкли к темноте, я разглядел справа парапет бассейна и понял, что мы идем к левому крылу здания. Я устал, остановился передохнуть и спросил Вейда, не заблудились ли мы в этих джунглях и захватил ли он лучевой пистолет? Он помолчал и сказал, что осталось совсем немного. Тут я подумал, что все это может быть серьезнее, чем хотелось бы, и мы пошли дальше. Через несколько шагов я разглядел впереди свет. Деревья здесь росли у самой стены, мы обошли толстый ствол какого-то дерева, и в одном из окон я увидел Филиппа. Его кресло стояло перед окном у боковой стены комнаты, и Филипп привалился к ней телом. Он почти выпадал из своего кресла, и щека его была прижата к серой стене. Смотреть на него было страшно. Только боль, рвущая тело боль могла сделать такое с человеком. Серая оскаленная маска, стянутая щупальцами морщин, слепо смотрела на нас из окна. Лишь глаза, изумленные яростью боли, и медленные капли пота жили на ней. Вейд прижался ко мне и не смотрел на Филиппа. А я смотрел и видел, хорошо видел, «как бывает хуже человеку», «как бывает совсем плохо». Внезапно Филипп оттолкнулся от стены и выпрямился. Жуткая гримаса боли медленно исчезла с его лица, и вдруг я почувствовал, что он увидел меня. В парке было совсем темно, мы с Вейдом стояли далеко от окна, и он не должен был нас видеть, но он смотрел на меня в упор и видел. У меня и сомнения не было, так я чувствовал его взгляд. Вейд вцепился в мою руку и не смотрел на окно. Я прижал его к себе, потом обнял, и мы пошли обратно. Когда я оглянулся, окно Филиппа было темным. Раза два я натыкался на деревья, и от падения меня удерживал Вейд. Лицо его чуть белело в темноте, и я не знал, видел ли он, что в конце боль ушла из Филиппа. В синем коридоре мы молчали, и я старался не вспоминать изумленные глаза Филиппа и капли пота в морщинах его лица. Мне вполне хватало линдеровских загадок, и эта мрачная тайна Филиппа была, пожалуй, совсем лишней. Не стал бы я в ней разбираться, если бы не Вейд. Ему надо все объяснить. В его мире не должно быть мрачных тайн. Еще я подумал, что, возможно, тайна — главное в жизни человека, но не мрачная, а настоящая. И она у Вейда непременно будет. Настоящая большая тайна. Должна быть. Их много. Хватит на всех. И сколько бы их не открывали, настоящих тайн становится все больше, потому что за каждой — целый мир тайн. Когда не будет загадки варихроматора, а гипотеза Линдера станет теорией, появятся новые тайны и новые гипотезы.

—