Полдень, XXI век №3 2004 - Евгений Юрьевич Лукин

— Раньше так не было. Просто он как... как не один был, и на него интересно было смотреть. А так, — губы Вейда дрогнули, — так никогда не было.

Я нагнулся, поцеловал его в макушку и испугался, что он расплачется, но Вейд не заплакал. Заснул я не сразу и, может быть, первый раз за много лет не думал перед сном о гипотезе Линдера. Утром я хотел поговорить с Бертом, но сразу после завтрака пришел Олег. Мы пошли в информарий и оба старались казаться спокойными. В информарии Берт прямо из транслятора просматривал новые ролики. Мы не стали ему мешать и вышли в парк. Тут росли самые разные деревья. Днем парк выглядел пестрым и не таким уж густым. Мы молча шли по невысокой шелковистой траве, и я вспоминал нашу запутанную «любовь» с Линдером. Он считал, что теория процессов в камере варихроматора настолько неясна, что эксперимент по синтезу на максимальной мощности плазмотрона ставить опасно. В центре к Линдеру относились серьезно, поэтому, когда он пригрозил, что сообщит о наших планах на Совете и потребует временно приостановить эксперименты, мы изрядно струсили. Я тогда рассчитал десятка два не очень убедительных таблиц и отправил их Линдеру. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы Линдер сообщил в центр о наших работах, но он так и не сообщил. Он попросил Олега посчитать спектральную плотность нашего реактора и, вероятно, решил, что у нас не хватит мощности дойти до границы устойчивости. Только вот хотел бы я знать, как он посчитал эту границу, не зная теории процессов в сигма-поле? Совсем недавно, уже после того, как я попал в руки Кросса, Олег увеличил мощность реактора процентов на двадцать. Тогда-то и началась эта чертовщина с синтезом.

— Сядем, если тебе разрешают? — Олег сел в парное кресло. Я сел рядом. Напротив росло дерево с мелкими розовыми листьями. Я старался вспомнить, на что они похожи, эти листья, и не думать о том, что Линдер не знает про двадцать процентов.

— Между прочим, пока ведущий физик планеты Стив Глухов спал и развлекал скучающих от безделья докторов, простоватый, но работящий приборист трудился, как грузовой кибер, и настраивал ему любимую игрушку под девизом «включи, подумай и удивись».

— Доломал?

Олегу кажется, что когда он так разговаривает, его волнение становится незаметным. Вот он и говорит, как бывалый космонавт из старых романов, а я ему подыгрываю. Вроде бы и я бывалый, и нам все нипочем. Дурацкая игра. Мне всегда не по себе, когда он ее затевает.

— Теперь эта штука надежна, как кухонный робот.

— Только кнопки у него перепутаны. Никогда не знаешь заранее — компот получится или черепаха под маринадом.

— Кнопки перепутаны, — согласился Олег, и я почувствовал, что он больше не играет в бывалых. Меня это удивило, и еще меня удивило, что Олег не говорит про Атлантиду, отдых, компанию и все такое. А он стал подробно рассказывать, как переделывал варихроматор, пока я болел. Олег чувствует свои приборы. Если что-то не поддается расчету, он каким-то чутьем знает, как сделать лучше. И никогда не рассказывал мне подробности.

— Не часто ты меня посвящаешь в секреты своего ремесла.

— У каждого из нас были свои заботы, — сказал Олег, и меня как ударило слово «были», так это вышло неожиданно. Вот почему он играл в бывалых.

— И теперь ты решил, что моих мне недостаточно?

Я слушал, как розовые листья сухо трещат от ветра, ждал и старался не смотреть на Олега.

— Нет, Стив. Ты заботами обеспечен надолго, а вот мои, похоже, кончаются.

— Понятно. Организовано серийное производство киберов-прибористов?

— Пожалуй, раньше научатся делать физиков-теоретиков из потерявших голос певиц. И это тоже будет очень смешно, но не очень скоро. А сейчас я хочу тебя развлечь другим. Дело в том, Стив, что у работяги-прибориста портится характер. Тебя это может удивить, но его совершенно перестали забавлять дикие результаты синтеза. И оттого, что он не может посчитать ни одного режима, ему становится грустно. Он от этого теряет чувство юмора. Об энергии реактора, которая исчезает из камеры неизвестно куда, он думает с отвращением. А когда в семи одинаковых экспериментах получаются семь различных результатов, он начинает сердиться. Сплошные загадки портят ему характер. Он не уверен, что надо ставить восьмой эксперимент. Зачем? Чтобы потом думать — ставить ли девятый?

Олег замолчал, и я вдруг понял, на что они похожи, эти листья. На когти. На обыкновенные когти. Гроздья твердых розовых когтей свисали с дерева. Как в больном сне.

— Скажи, Стив, ты помнишь, что говорил Сеул о нашей работе?

Помню. Такое не забудешь. Сеул приезжал смотреть варихроматор, и мы ему все показали, а потом он назвал нашу работу «методом слепого тыка» и сказал, что работать таким способом недостойно человека и если я иначе не могу, то лучше мне заняться чем-нибудь попроще. А когда немного утих, стал говорить скучные правильные слова про значение абстрактного мышления и воображения для физика, и слушать это было еще противнее. Я думаю, все эти разговоры про метод тыка, достоинство и все такое — чепуха. Просто у меня такой подход, и иначе я не могу. Сеул и Линдер могут. Им поэтому и варихроматор не нужен. А я не могу. Уж не знаю, чего у меня не хватает. Таланта или воображения... Только заняться чем-нибудь попроще я тоже не могу.

— Помню, Олег. И возможно, он прав, и я ничего не смогу, сколько бы ни старался. И варихроматор мне не поможет. Это все может быть. Сеул не молод и знает жизнь, людей и физику. Только не хочу я об этом думать, Олег. Не нужно мне об этом думать. Я и так иногда не очень верю себе. И от этого слабею. Поэтому, когда дело доходит до загадок, я стараюсь ни о чем другом не думать. Берегу характер. И давай лучше поговорим о загадках.

Я не хотел говорить о вчерашней идее. Компьютера не было. Проверить себя я не мог, а значит, это были всего лишь туманные предположения. Я бы раньше не стал все это рассказывать, но сейчас Олег должен был знать и это. И я рассказал все, что думал о повторяемости результатов и о том, как это можно проверить