Полдень, XXI век №3 2004 - Евгений Юрьевич Лукин

— Страшная история, Стив. Я, кажется, знаю ее вторую... вернее первую часть. Вам я расскажу ее, но не думаю, что она успокоит Вейда. Тем более, у нее еще нет конца.

Берт говорил, медленно подбирая слова, будто он боялся сказать что-нибудь не так. А я смотрел на весело танцующие звезды и слушал грустный голос Берта, которым он рассказывал первую половину страшной истории Филиппа. Начало этой истории знали все. Я хорошо помню эпидемию на Эйюбе. Это было лет двадцать назад, но ее помнят и те, кто родились позднее. На Эйюбе погибло больше половины колонии, а те, кто выжил, вернулись. В то время на Земле не смеялись и каждые два часа слушали сводку. Потом их встречали, людей с Эйюбы, и многие из прилетевших были калеками. Филипп был там врачом, и во время эпидемии оставался чуть ли не единственным врачом, который мог лечить. Он всегда знал, что происходит с больным, даже, если тот спал или бредил. Это было очень важно на Эйюбе. Вирусы планеты приспособились к белковой плоти людей и неожиданно набросились на них десятком разных инфекций. Заболевший быстро терял сознание, и ставить диагноз было очень трудно. Поэтому врачи на Эйюбе были почти беспомощны. А Филипп мог лечить и там. Он спас сотни людей, научившись для этого чувствовать их страдания. Вероятно, он и раньше был перципиентом, но во время эпидемии сильно развил в себе это качество. И если его пациент терял сознание от боли, Филипп чувствовал эту боль. Если умирал, он и это чувствовал. К тому времени, когда Филипп заболел сам, была синтезирована специальная вакцина для Эйюбы, он остался жить и попал в клинику своего учителя.

— Филипп — ученик Кросса? — удивился я.

— Он пациент Кросса. После Эйюбы Филипп не может лечить. Теперь он только пациент.

— Он никогда не сможет ходить?

— У Филиппа нарушены некоторые нервные связи. Возможно, Кроссу удастся восстановить их. Он много работает над трансплантацией нервной ткани, и в последнее время у него существенные успехи, но... быть врачом можно и без ног. Не в них дело.

— Вчера ему было совсем скверно, и если так бывает часто...

— Нет, Стив, не часто. Вчера это было первый раз после Эйюбы.

Я почти не видел Берта, так стало темно. Только парапет светился из глубины густым багрянцем, и на нем черными перчатками лежали руки Берта. Первый раз после Эйюбы. Так вот как было на Эйюбе. И тут я, наконец, понял.

— Значит, это была чужая боль! И за стеной был человек, который на самом деле... А Филипп, как тогда на Эйюбе... Что же вы молчите, Берт? Кто был за стеной?

— Кросс. Это был эксперимент трансплантации нервной ткани. Последний, решающий эксперимент. Без анестезии. — Черные пальцы сжались в круглые пятна кулаков.

— Там, за стеной, его лаборатория, — добавил Берт и замолчал. Я смотрел на черные пятна и ждал, но они так и остались большие и круглые. В багровых берегах текла река из звезд. Звезды стали яркими, голубыми и больше не танцевали. Мы пошли обратно. Я вспомнил, что говорил Филипп вчера в информарии, и подумал о рубеже, за которым человек уже не может радоваться жизни. Возможно, Филипп там, на Эйюбе, слишком многих хоронил и перешел этот рубеж, и тогда Берт прав. Филипп только пациент Кросса, безнадежный пациент доктора Кросса.

Я не включил гипнотрон и долго не спал, а когда начал дремать, на экране высветилось лицо Олега.

— Не просыпайся, Стив. Считай, что я тебе снюсь. И она тоже. Она это здорово умеет. — Лия засмеялась и помахала рукой из-за спины Олега. До меня доносилась музыка, и я догадался, что они в центральном парке. — Стив! Я забыл утром сказать тебе главное. Мне удалось повысить мощность реактора на тридцать процентов. Будешь составлять программу, учти.

Когда экран потемнел, я поправил излучатель гипнотрона и нажал клавишу.

На следующий день после завтрака я привел Вейда в информарий и рассказал ему все, что говорил Берт и что помнил сам про Эйюбу. Мы нашли хронику того времени и вместе посмотрели ее. Вейд сидел белый и ничего не спрашивал. Мы просмотрели почти все ролики, а потом я рассказал ему о самом главном, об ошибке ученых Земли. Об ошибке, за которую человечество заплатило трагедией Эйюбы. О теории биологической несовместимости. Согласно этой старой теории, организмы, не имеющие общего звена в цепи эволюции, не могут биологически взаимодействовать друг с другом. Поэтому считалось, что микроорганизмы других планет безвредны для людей и человек не может заболеть неземной болезнью. По этой теории любой белок неземного происхождения, растения, рыбы, животные не годятся в пищу человеку. Десятки колоний были основаны людьми на других планетах. Холодных и горячих, дальних и близких. И каждый день жизни на них убеждал людей в правильности этой теории. И люди поверили в нее. На самых дальних планетах росли земные деревья, пели земные птицы и никто не боялся страшных болезней далеких миров. Не осталось на Земле биолога, вирусолога или врача, сомневающегося в верности теории биологической несовместимости. И в этом была ошибка. Нет вечных теорий. Есть вечный поиск, вечное сомнение. Тысячи разных форм жизни встречали люди во Вселенной и были уверены, что они нестрашны им. И так оно и было — до Эйюбы. Сто двадцать семь лет существовала колония на третьей планете Альфы Лебедя. Сто двадцать семь лет вирусы Эйюбы готовились к атаке. К атаке на теорию биологической несовместимости. И не стало колонии. Нет больше людей в созвездии Лебедя. Потом Вейд ушел, а я еще долго смотрел ролики Эйюбы.

3

Первую серию программ я составил еще в клинике на компьютере Берта. Серия частично повторяла и продолжала опыты Линдера в условиях сигма-поля и плазменного экрана. Повторяемости результатов я от нее не ждал. Просто надеялся почувствовать закономерность отклонений от прогноза. Но в режиме больших энергий результаты синтеза оказались совсем рядом с прогнозом. Уже через неделю стало ясно, что повторяемость результата четко зависит от уровня поля. Чем выше напряженность сигма-поля, тем определеннее синтез. Расчет показывал, что если увеличить мощность реактора и экрана раз в двенадцать, характер синтеза определится однозначно. А в зоне малых энергий влияние сигма-поля на синтез чем-то маскируется. Что-то еще влияет на поведение субчастиц, и только в больших полях это влияние становится несущественным.

Олег сразу предложил продолжить линдеровскую серию в зоне максимальных полей,