Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
Не дождетесь.
По-настоящему жаль, пожалуй, только одного: я так и не зашел в то место, которое однажды назвал домом. У меня отняли даже это.
Или — я сам отнял у себя?..
Не будем пустословить, рассуждая на эту тему. Гораздо важнее другое. Я только что понял: пока человек жив, у него есть такая вещь, как будущее.
Значит, есть и надежда.
Надежда. Я изгонял ее, боясь даже произнести само ее имя, — а она все равно пробивается сквозь щели.
Спасибо тебе. Спасибо вам всем. Как это трудно — надеяться. Но, может быть, я еще научусь...
Все кончится хорошо. Ну разумеется, все кончится хорошо.
Я вернусь.
Я обязательно вернусь, повторил я убежденно и настойчиво.
Но я не был уверен, что меня хоть кто-нибудь слышит.
Когда Гера уговаривала Зевса согласиться на разрушение Трои, тот, устав от домашнего скандала, в конце концов сказал: хорошо, Пусть Приамов град будет разрушен. Но — с условием. Если я, в свою очередь, когда-нибудь захочу разрушить один из городов, любимых тобой, уважаемая супруга, — ты позволишь мне это и не будешь спорить.
На том они и договорились.
После чего произошло нарушение клятв, и наша кровь хлынула с новой силой.
Вот так они и решают свои проблемы: за наш счет. И ничего нельзя возразить. Ни один из нас не может вырваться из круга земли, управляемой Олимпийцами. Как морская свинка, которую заперли в колесе. Или как несчастный царь лапифов Иксион, прикованный Зевсом опять-таки к колесу.
Очень хорошо помню — когда и где я это окончательно понял. Январь тридцать восьмого года, окраина небольшого города в полосе группы армий «Волынь».
Было очень холодно, и шел грязный снег. Я не оговорился: мне казалось, что он и с неба опускается уже грязным. В тех краях и в то время просто не могло быть ничего чистого.
Мы знали, что где-то в стороне от нас противник продолжает проламывать оборону гвардейской танковой армии, и та, огрызаясь, откатывается. Но где движутся потоки наступающих и отступающих, куда и откуда, какие дороги еще не перерезаны?.. Картинка не складывалась. Снег. Темнота, сквозь которую доходят тупые удары и нечеткие сполохи. И все.
К тому же что-то случилось с телефонной связью. В результате мы уже начинали сомневаться: будет ли нашему отдельному батальону куда отходить. Именно та ситуация, когда необходимо посылать разведку.
Идти надо было в почти полную неизвестность, и мы вызвались сделать это вдвоем. Два подпоручика: Миша Маевский и я.
Если сопутник мой он, из огня мы горящего оба к вам возвратимся...
Город горел. Это было видно даже сквозь снегопад. Дома, превратившиеся в дырявые черные коробки. Перевернутые трамвайные вагоны на улицах. И регулярно доносящиеся залпы — это имперцы расстреливали «неблагонадежных», кого не хотелось оставлять и нельзя было взять с собой.
Сейчас, в виде исключения, нам двоим можно было не торопиться. Оборона продолжается, приказа об отступлении не было; и если даже он поступит, наша часть не сможет уйти сразу — слишком забита единственная оставшаяся дорога. Так что пока можно и даже полезно просто понаблюдать: что там происходит внизу — в скопище домов, машин и упорно продолжающих свою разрушительную работу людей.
Все это, повторяю, было прекрасно видно с обрыва над городом, на котором мы стояли. Здешняя местность — холмистая. Очень удобно. Выбери подходящую точку и смотри. Я почему-то подумал, что в мирное время вечерний город был бы виден с нашего обрыва как россыпь огней. Собственно, он был и сейчас виден как россыпь огней — только это были совсем другие огни. Уходящие шведы, как обычно, сжигали и взрывали за собой все, что могло гореть и рушиться.
И в довершение всего по оставляемому городу продолжала работать артиллерия наступающих с востока русских войск. То тут, то там возникали красивые вспышки, и на месте каждого разрыва сразу поднимался дымный фонтан.
Огонь пушек явно никто не корректировал. Он велся по площадям. Иначе говоря — по остаткам жилых кварталов.
Зачем они это делают?
Мой спутник пожал плечами. Зачем мы здесь? Зачем идет снег? А ведь идет и идет, и не собирается кончаться — нам, пожалуй, трудно будет идти обратно. Не спуститься ли на дорогу, чтобы поискать машину?..
Ты не ответил. Не верю, что ты не задумывался. Все-таки — зачем?
Об этом можно задумываться в каждом бою. Если подходить к войне с такой меркой, как это делаешь ты, — окажется, что она бессмысленна вся. От начала и до конца, до последнего мгновения.
Значит, смысла совсем нет? Или ты все-таки знаешь решение?.. Кажется, это прозвучало у меня почти умоляюще.
Да. Я знаю решение, которое истинно, — вот не знаю только, понравится ли тебе оно. Война — отец всего. Смысл войны — только сама война. Бой сам по себе является чем-то вроде произведения искусства. Картина, которую мы пишем. Вот и все.
Ни хрена себе картина... Мне не хотелось соглашаться, но мысль уже заработала, — яс первой же секунды понял, что он по-своему прав. Только вот что делать с такой правдой?.. Воистину: проблему смысла жизни решить можно. Это даже не очень трудно. Но, только решив ее, мы понимаем, как же мало дает это решение...
Тогда спутник сказал: не бойся. Никто не заставляет тебя принимать мой ответ буквально. Содержание реальности зависит от тебя, его можно изменить. Если хочешь — сделай это. Сам.
Нет. Я предпочитаю мир, лишенный смысла.
Трусишь, — он опять пожал плечами. Трусишь, и все. А ты не хочешь — попробовать — дать миру смысл?
Эту фразу он произнес именно так — по частям.
Я почувствовал, будто стою у бездонной ледяной пропасти, из которой веет свежим ветром.
Я не хочу. Не хочу. Не хочу. Мне хотелось повторять это бесконечно. Потому что ничего больше я сказать не мог.
И в третий раз мой спутник недоуменно пожал плечами. Смысл — есть. Его надо искать. Создавать его, когда его не видно. Увы, мир оставляет нам только такой выбор. Мы каждую секунду должны давать ему смысл своей волей. Или...
Нет, сказал я. Ибо кто я такой? Всего лишь человек, и не более. Воля моя искажена, мышцы мои слабы, разум же мой близорук и склонен к ошибкам. Минуй меня, искушение. Я — не решаюсь.
Зря, — сказал он, и единое это слово прозвучало, как удар колокола. Ты