Звездные Рыцари. Книга 3 - Юрий Винокуров

Свою вторую Звезду я тоже не забывал. После занятий с Олегом я оставался в Зале один и работал с ней так, как учил Маршал. Росла она медленно, лучи её понемногу выравнивались, догоняя первую, и я чувствовал, как между двумя трилистниками натягивается линия, с каждым днём чуть крепче. Новых техник Маршал мне в эти дни не давал.

— Сейчас тебе нужен ровный звон, — сказал он, когда я всё-таки спросил. — С силой разберёмся потом. Если будет оно, это «потом».

Я практически не выходил из медитаций, выпрыгивая оттуда лишь для еды, справления естественных нужд и разминки. Если я не занимался с Олегом, значит я растил Звезду. Все просто. Ну, еще периодически «закидывался элериумом», как катализатором и иногда слушал эфир.

Гримм в наших занятиях не участвовал. Он охотился, добывал дрова, готовил еду, поддерживал тепло в контейнере. Заботился о нас, короче.

Каждое утро уходил проверять силки, к обеду возвращался с добычей, и питательная бурда в нашем рационе понемногу уступала место мясу. Иногда он садился рядом, пока мы с Олегом медитировали, и просто смотрел. Однажды, когда Олега в очередной раз выбросило из Зала и он открыл глаза, Гримм, не поворачивая головы, сообщил:

— Ты храпел.

— Я не храпел! — возмутился Олег. — Я вторил!

— Громко вторил, — согласился Гримм.

Приёмник я включал редко. Элериум мне нужен был самому в первую очередь, и его берёг, как мог. Включал не каждый день, по вечерам и ненадолго, ровно на одно послание. Послание шло каждый час, его читал с листа всё тот же связист «Гаммы-1», а между повторами в наушниках иногда прорывались обрывки чужого эфира. Позывные, которых я не знал, голоса, которых я никогда не слышал. «…колонна вышла…», «…идём к „Гамме-4“, раненых несём с собой…„, “…сбор у „Гаммы-4“, повторяю, сбор у „Гаммы-4“…». Колонны шли к точке эвакуации. И каждый раз, слушая эти обрывки, я понимал, что всё не зря.

К слову, моё «персональное» послание менялось. Раз в неделю кто-то там, наверху, переписывал его, и каждый раз оно становилось, как бы это сказать… жёстче.

В первый раз в нём появилась новая строчка, и голос связиста прочёл её так же ровно, как и всё остальное:

«Обвинение в дезертирстве с базы „Гамма-4“ с вас снято. Амнистия распространяется также на двух инициированных, покинувших базу вместе с вами»

Олегу я рассказал за ужином. Он отложил ложку.

— Погоди. Так меня что, амнистировали?

— Амнистировали.

— Командир! — Олег расплылся в широкой улыбке. — Так я теперь не дезертир!

— Ты теперь амнистированный дезертир, которого очень ждут у модулей, — сказал я. — Вместе со мной.

Олег перестал улыбаться и почесал затылок.

— Ага. Понял. Рано обрадовался.

Гримм, не отрываясь от мяса, пожал плечами. Амнистия его, судя по всему, не интересовала совершенно.

Ещё через семь дней в конце послания добавилась одна фраза:

«У вас и ваших спутников будет полная неприкосновенность личным приказом Императора.»

Ого! Серьезно⁈

Третье изменение я ждал интуитивно. Понимал, к чему всё идёт, и ждал. Вот только семи дней они ждать не стали.

Второго июля, накануне открытия неба, я, как обычно, сел вечером в кресло у радиоблока, надел наушники и включил приёмник. Олег возился во дворе с баком, Гримм ушёл к силкам, и в командирском контейнере я был один. Связист дочитал привычный текст до конца, а потом вместо «конца сообщения» сказал:

— К посланию приложена запись.

Щелчок. Короткое шипение. И голос.

Я узнал его с первого звука, ещё до того, как прозвучало моё имя. Узнал бы, наверное, и через сто лет, и сквозь любые помехи.

«Виктор! У нас всё хорошо, мы под личной защитой Императора. Нам обещали пересмотреть дело по нашему клану. Ты — наследник рода Ястребов, сынок, и ты станешь его законным главой. Клан снова возродится. Делай что должно!»

Щелчок, шипение и снова ровный голос связиста.

«Конец сообщения. Повтор через час.»

Рука сама потянулась к тумблеру передатчика. Ответить. Сказать ей, что я жив, что у меня тоже всё хорошо, что… Пальцы коснулись холодного металла, и я остановился. Это была запись. Мама не услышит меня, даже если я буду кричать в микрофон до самого утра. Услышат другие. И сразу узнают, где я.

Я посмотрел на микрофон. Он был выключен, я это знал. И всё равно сказал:

— … и будь что будет, мама.

Я убрал руку, снял наушники и долго сидел, глядя на огонёк индикатора. Матушка говорила ровно, чуть быстрее, чем обычно, так она говорила всегда, когда волновалась и не хотела, чтобы это заметили. «Под личной защитой Императора». «Делай что должно».

Делай что должно… Одна из поговорок бабушки, леди Дианы. Вот только у бабушки она была длиннее: «Делай что должно и будь что будет!» А здесь фраза обрывалась на середине и от этого звучала совсем иначе. Будто мама просила меня прийти. Сдаться на милость тем, кто записал её голос и вставил в своё послание. Сделать, что должно, ради клана, ради неё и сестёр, и прийти к модулям.

Сказала ли она поговорку целиком, а Инквизиция просто отрезала лишнее, или мама сама остановилась на середине, зная, кто будет это слушать… Неважно. Потому что концовку я услышал всё равно. Прямо у себя в голове и голосом бабули.

Сказала она мне это однажды, давно, когда я ещё не понимал, о чём речь.

«У этой поговорки множество смыслов. Но я тебе скажу так. Первую половину говорят те, кто тобой командует. Вторую — те, кто тебя любит»

Третьего июля, ближе к полудню, Знак дрогнул.

Мы с Олегом сидели во дворе у недостроенной стены и держали звон уже без Зала, наяву, как велел Маршал в последние дни. Звёзды звенели ровно, Олег вторил, и рядом с ними, как и всё это время, тихо звучала нота Знака. А потом она стала тише.

И не на один голос.

Голоса уходили из неё десятками, потом сотнями, поодиночке и целыми зонами, и я чувствовал каждый, пока не перестал их различать. Нота истончалась и проседала, но держалась до последнего. Я не знал этих Стражей по отдельности. Но каждый из