Демон из средней школы. Повесть вторая - Фил Шрайбер

— Теперь оба знаем. В следующий раз сама нож отпустить захочет — пусть попросит помочь.

Котори посмотрел на руку. Та лежала спокойно, чуть согнув пальцы, и больше никуда не лезла. Он убрал нитку в карман брюк, потом попытался расправить нагрудный карман. Тот висел на двух нитках вместе с куском рубашки. Котори приложил лоскут к дыре, совместил края, но стоило отпустить — всё снова отвисло.

— Рубашку жалко. Я её всего несколько раз надевал.

— Ты за доску сердишься, а рубашку теребишь. — Гин посмотрела на его грудь, потом в открытую дверь. — Оставь, ещё сильнее порвёшь.

— Рубашку мне подарили. Мэгуми-сан ещё спрашивала, не тесно ли в плечах, велела руки поднять… А я даже переодеться не подумал, когда полез разворачивать свёрток.

Он убрал ладонь. Из дыры торчал белый пучок ниток, и Котори прижал его пальцем, чтобы не видеть. Гин не стала снова спрашивать про доску. Подвинулась ближе и осторожно прижалась к его бедру тёплым боком. Некоторое время они сидели молча. Внизу, на дороге, проехала машина; звук поднялся к воротам и затих за деревьями.

— Спасибо, сенсей, — сказал Котори. — Ты ведь могла у двери остаться. Там нож лежал, а ты всё равно пришла.

— Я видела, где он лежит. Ты его удачно убрал.

— Я боялся, что он из ножен выскочит, если заденем.

— Ну вот, хоть об этом подумал. А карман я тебе, между прочим, не нарочно оторвала. Она за него держалась.

— Я знаю. Хорошо, что ты её схватила. Я бы ещё долго пытался её поймать.

Он улыбнулся. Гин покосилась на него, перестала тереть нос и вытянула шею к его коленям.

— Дай-ка сюда. Только держи крепче, хватит с меня на сегодня.

Котори повернул руку запястьем к ней и обхватил так, чтобы пальцы не доставали до морды. Гин понюхала срез, прошлась носом вдоль ладони, задержалась у костяшек. Отстранилась, коротко чихнула и попробовала ещё раз. Теперь обнюхивала долго, прищурившись и почти касаясь носом серой кожи.

— Что-нибудь чувствуешь? — спросил он, когда она наконец села.

— В том-то и дело, что ничего. Когда она с ножом лежала, я к ней близко подойти не могла. Думала, из-за него её запаха не разобрать. А тут и разбирать нечего.

— Совсем? Даже мной не пахнет?

Гин для верности потянулась к его свободной ладони, понюхала пальцы и снова повернулась к серой руке.

— От тебя пахнет. А в ней ни проклятия, ни обиды, ни того, из чего ты сам. Пустая, как те гвозди из магазина. Только гвозди хотя бы смирно лежали.

Котори развернул руку к свету. Солнце пробивалось между пальцами, ложилось полосами на брюки. Он уже собирался спросить, как пустая рука может хвататься и драться, но Гин сидела, сердито наморщив нос, и смотрела на неё с таким же недоумением.

— Я думал, ей больно, — сказал он. — Или страшно, что я её от ножа оторву. Поэтому и просил её отпустить, и в воде держал… А она теперь лежит как ни в чём не бывало.

— Может, не понравилось, что ты тянул. Мне бы тоже не понравилось.

— Можно было раньше показать. Я же спрашивал.

Серые пальцы шевельнулись, и оба замолчали. Рука медленно перевернулась у него на коленях, оперлась на большой палец и мизинец. Котори придержал её за запястье, но она никуда не полезла, только устроилась удобнее.

— Если тебе что-нибудь не нравится, не надо сразу драться, — сказал он ей. — Можно вот так постучать. Я посмотрю, что случилось.

Он дважды постучал пальцем по ступеньке. Рука осталась неподвижной. Камера у ворот смотрела всё так же чуть набок. Гин проследила за его пальцем, потом подняла взгляд на него.

— Ты ей имя дай. А то будешь каждый раз объяснять, с кем разговариваешь: с ней или с ножом.

Котори задумался. Ножу он имени не давал, но с ножом хотя бы можно было переговариваться: тот отзывался, менял голос. Рука до сих пор объяснялась только щелчками.

— Ты бы как назвала?

— Вещь. Одну такую уже так зовут, и этой такое имя подходит.

— Ты ещё одну руку видела? Отдельную? — Он повернулся к Гин, едва не выпустив запястье. — А почему раньше не сказала?

— Да не здесь, в окне. Внизу есть дом, у них занавески всё время раздвинуты. Я как-то на подоконник залезла, а там показывают другой дом — чёрный, с башенкой. И семейство в нём, тоже всё в чёрном.

— По телевизору, что ли?

— Ну да. Снаружи обычно ничего не слышно, приходится смотреть так. Летом они окно открывают, тогда лучше.

— Там тётка такая длинная, волосы почти до пола. — Гин подобрала хвосты, уложив второй поверх первого, и заговорила охотнее. Даже нос перестала морщить. — Дети тоже странные, всё что-нибудь затевают. И рука у них живёт в ящике. Её зовут — она вылезает, письмо принесёт, свечку зажжёт. Бегает на пальцах, быстро так. Я сначала думала, сейчас покажут, кто её снизу держит, но нет. Сама по себе бегает.

Котори посмотрел на собственные колени. Рука чуть перебрала пальцами по штанине.

— А чья она? Они её тоже нашли?

— Этого не знаю. Я же не каждый вечер туда хожу. Когда смотрела, она уже у них жила, и никто ей не удивлялся.

— И зовут её прямо «Вещь»? Не обижается?

— На зов прибегает. Если обижается, то как-то незаметно.

Котори осторожно ослабил пальцы на сером запястье. Рука осталась лежать на месте.

— А кормят её чем-нибудь? Или она тоже не ест?

— Не видела, чтобы она что-то ела, — ответила Гин, задумчиво глядя во двор. — Еду она им сама подаёт. Может, потом ест, откуда мне знать.

— Получается, она у них всё делает? А если не хочет?

— Котори, я тебе про имя говорю. Что они там у себя делают, я не разбиралась. Вроде никто её за пальцы не тащит.

— Эта пока только дерётся. — Он потёр полоску на запястье, где его сжимала рука. — Вряд ли она мне что-нибудь подавать будет.

— Ты сначала попроси что-нибудь подать. Пока ты у неё только