Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров
Ближнее шло к нам. Быстро.
— Сань, двигаем туда, — я показал рукой в противоположную сторону от приближающегося незнакомца.
Он кивнул и направил снегоход к ближайшему проходу между торосами. Я переломил дробовик, проверил патроны, хотя и так знал, что там картечь, положил его поперёк руля и двинулся следом.
Мы петляли между вставшими на ребро плитами, уходя прочь от того места, где вышли из портала. И чем дальше мы забирались, тем меньше становилось трупов в торосах, пока они совсем не исчезли.
Щуп с приближающегося к нам гостя я так и не снял, хотя несколько раз он терялся, и приходилось кидать вновь. Поэтому, когда мы в очередной раз забрались в тупик и повернули назад, к развилке, я уже знал, что там его и выхватят наши фары.
Монстр появился в проломе между двумя торосами, у самой развилки. Он шёл на костяшках передних лап, низко опустив башку, и наледь на холке вспыхивала гранями, когда в неё попадал луч. Туша тонны на полторы, а шла без натуги.
Тридцать метров.
Двадцать.
Летит.
Щуп я держал на нём, на гладком поле, и не снимал. Глаза не закрыл. Паша закрыл, а я хотел видеть.
Пятнадцать. Пар из пасти. Пульс у меня забил в висок. Под щупом ни голода, ни злобы, ни мысли. Гладь.
Десять.
Правая передняя легла не прямо, а в сторону. Голова повернулась к ветру.
Под щупом при этом не шевельнулось ничего. Зверь свернул, а в голове у него никто ничего не решал.
Он ушёл за торос, и хруст стих.
Я посмотрел на свои руки. Рукавицы на руле ходили мелкой дрожью, и мотор тут ни при чём.
— Он нас… понюхал? — севшим голосом спросил Санька.
— Посмотрел.
Остальные три гладких места всё так же ходили на пределе щупа, хотя, по моим ощущениям, мы отдалились от них ещё метров на сто.
Я прикинул, что у нас есть. Картечь по такой наледи, гранёной, слоями, всё равно что муха, попавшая в шлем на большой скорости. Разрывные, может, и возьмут, а может, и нет, и проверять это в упор мне не хотелось. Может, тогда со свитком уйти назад? Но там ласки. Хотя это вариант.
Паша уцелел, потому что зверь сам ушёл от него. Значит, будем стоять и ждать, уйдёт ли и от нас.
Хруст вернулся. Справа, со стороны развилки.
Двадцать.
Десять.
Не свернул.
Встал между нами и развилкой и пошёл боком, вдоль, вплотную. Я вскинул дробовик, но не стрелял, наблюдал. Монстр толкнул Санькин снегоход, и его крутануло метра на три, глубже в тупик. Зверь шагнул следом. Ещё толчок. Санька вцепился в руль.
Я выстрелил твари под передние лапы, в лёд. Крошка брызнула веером, картечь щёлкнула рикошетом по наледи на боку. Зверь даже не обернулся. Я бросил ему в голову мысль, как бросал ласкам: еда, тёплая, левее. Щуп соскользнул с этой глади.
Монстр не нападал. Он гнал, как овчарка гонит чужую овцу от стада: прочь от развилки, глубже в тупик. Приказ у него тупой: гнать от места, а куда, неважно. Только выход отсюда один, через развилку, и загораживали его полторы тонны. Санька газанул, и на развороте его качнуло так, что снегоход чуть не перевернулся.
Я заглушил мотор, дробовик оставил поперёк руля, слез и пошёл к развилке, к пролому между льдинами, из которого появился этот монстр.
— Игорь!
Подошвы ботинок с Пашиного склада на льду не скользили. Ветер дул мне в лицо, а я шёл вперёд. Под ногами захрустело.
Монстр обернулся и тут же помчался к пролому, перегораживая мне путь.
Десять метров.
Восемь.
Шесть.
Зверь принюхивался ко мне. Глаз под наледью на голове я не разглядел, только пар из пасти, ровными толчками: вдох, выдох.
Замок держится на дыхании носителя.
Я открыл канал.
Голову ему заперли, но дыхание замок держит не в голове. Я прошёл каналом ниже, туда, где у твари безусловные рефлексы, а именно дыхание: лёгкие, диафрагма, толчок за толчком. Дождался, пока кончится вдох, взялся за выдох и не отпустил.
Источник у меня почти полный: на ласок в седьмом ушла самая малость.
Первые три секунды туша просто стояла, а у меня ушла двадцатая часть.
На шестой бока у зверя начали раздуваться, наледь на рёбрах затрещала. Десятая часть.
На девятой секунде встала грудь у меня самого. Чужой выдох держишь своим, и свой тоже не отпустить. Пятая часть источника. Ну и расход!
На двенадцатой ушла четверть, а дальше канал между нами увеличился в разы, вытягивая ману из меня. В глазах потемнело от краёв к середине, свет фар стал величиной с копейку.
На четырнадцатой зверь переступил передними лапами и мотнул башкой.
На пятнадцатой гладь треснула. Треть источника.
Замок, закрывавший монстра, сошёл целиком, как корка со старой раны, и под ним открылось живое.
Сам зверь: усталость, ломота в суставах и тяга туда, на ветер, к кому-то. И приказ, три стежка, короткие:
Гнать от места.
Тех, кто во льду, не трогать.
На десяти метрах отвернуться.
А школа-то знакомая. Три страницы стежков в двадцать девятой главе я разбирал в поезде трижды: тот же порядок, сначала главное, потом запрет, последней поправка, и тот же ровный нахлёст стежка на стежок, без единого узла. А где место, не читалось. Команда «гнать» стояла, а от чего гнать, не сказано, одно знание, что есть охраняемое место, и пришито это знание к звериному: место ему подсунули вместо собственного логова.
Я отпустил выдох. Зверь выдохнул, пар окутал его голову, и следом он втянул воздух со свистом, всей грудью.
Мгновение он стоял без замка и без приказа. Полторы тонны без единого запрета. Шесть метров. Дышать я ещё не мог.
Голова монстра повернулась к ветру, как у собаки на свист. Свиста я не слышал. Зверь развернулся и ушёл на ветер, не оглянувшись. Позвали его или он ушёл сам, я так и не понял.
Колени ударились об лёд.
Санька держал меня двумя руками за плечи, не давая завалиться набок. Когда он